🎭 Словами Жванецкого. Впереди планеты всей

Я жил в великой стране. Стабильной.
Нам так говорили по телевизору. Каждый вечер. В девять часов. Голосом, которому хотелось верить — потому что другого голоса не давали.

Запад загнивал. Давно. Основательно. С чувством. А у нас — стабильность.

Стабильность — это когда стабильно заканчивается. Сначала мясо. Потом масло. Потом сахар. Но стабильно. По расписанию.

Дефицит объясняли ажиотажем. Сахар пропал — народ скупил. Мыло пропало — народ. Всегда виноват тот, кто стоит в очереди. Не тот, кто её создал.

Нам говорили: временные трудности. Мясо — временно. Сахар — по талонам, но тоже временно.

Всё временное. Постоянные у нас только те, кто про временное объясняет.

Талон — великая вещь. Он не даёт товар. Он даёт ощущение, что товар где-то существует.

Афганистан назывался интернациональным долгом. Нас позвали. Братский народ просил. Гробы приходили без объяснений. Матерям говорили: герой. Подробности — потом.

Ночью слушали Би-би-си. Государство глушило. Две тысячи глушилок. Мощность небольшого города — чтобы перебить голос одного диктора.

Глушилка была честнее диктора. Диктор говорил: всё спокойно. Глушилка говорила: не всё.

По телевизору — рекорд, надой. За окном — очередь с авоськами. Нас просили не драматизировать. Мы и не драматизировали. Просто стояли.

Джинсы носили тайно. Сверху — пионерский галстук, снизу — Levi's. Функционер утром клеймил Запад с трибуны, вечером смотрел западный фильм на видаке. У себя на даче.

Министерства делили, объединяли, переименовывали. Каждая реформа решала проблему предыдущей реформы. Процесс шёл — а значит, работа велась.

Нам говорили: не надо паниковать. Эта фраза никогда не появляется просто так. Если вам говорят «не паникуйте» — значит, кто-то наверху уже запаниковал.

Улучшение было — вот-вот. Провели съезд, приняли решение. Скоро — это когда? Раньше говорили: к концу пятилетки. Потом просто: будет. «Будет» — это не срок. Это вера.

К концу восьмидесятых страна стала очень разговорчивой. Съезды, пленумы, министры, эксперты. И чем больше говорили — тем сильнее ощущалось, что внизу уже молчит главное. Как трещина в доме: закрасили, повесили портрет, создали комиссию. А трещина идёт. Молча.

Знаете, что я помню лучше всего? Уверенность. Генсек был уверен, что система вечна. Диктор — что ситуация стабильная. Человек в очереди — что достоит. Все уверены — каждый в своём. Все вместе — ни в чём.

А потом однажды утром проснулись — и балет. Ни объявления. Ни прощального слова. Так же тихо, как гасят свет в подъезде, когда последний вышел.

Я иногда смотрю на обои. Те же. Выцветшие. Поверх — новый слой, свежий, яркий. Но если ковырнуть ногтем — под ними старые. Тот же рисунок. Тот же клей. И тот же сквозняк из той же трещины, которую опять закрасили.

Но мы были первыми. Во многом. В космос — первые. В хоккей — сильнейшие. В балете...

А уж в балете, я вам скажу...

В балете мы впереди планеты всей.