🎭 Словами Жванецкого: Перекличка

Сижу. Читаю. Сентябрь. Выборы.

Мы ведь давно привыкли. Ко всему. Но они всё равно умудряются удивить.

Двадцать семь миллиардов. Из них четыре — на информирование. Четыре миллиарда, ребята, чтобы объяснить нам, куда идти. Хотя дорогу мы и без миллиардов знали.

В резервный фонд залезли. На зелёнку в поликлинике денег нет. На асфальт до поликлиники — нет. А на то, чтобы мы дошли до урны — нашлись. За четыре миллиарда к каждому мог подойти мэр, обнять, поплакать вместе и лично проводить. Но решили просто: осво... Проинформируем.

Главная по выборам сказала прямо: ситуация экстремальная. Подготовили генераторы. Резервные помещения. Потренировались с МЧС.

Раньше как было? Музыка из репродуктора. Пирожки с капустой. Кабинка. Теперь — спецоперация по выживанию на избирательном участке.

Связь, говорят, могут отключить. Не ропщите. На одной чаше весов — интернет. На другой — спасённые жизни. Выбирайте.

Я стою. Держу бумажку. Думаю: если я сейчас погоду посмотрю — кто-то умрёт? Кладу телефон обратно в карман. Пусть живут.

Зато прозрачность. Абсолютная. Сорок три тысячи камер смотрят на нас — как на подозреваемых. А трансляция — на закрытый служебный портал. Для своих. Раньше кабинка была закрыта, а страна открыта. Теперь мы голосуем на виду, под объективом. А кто на нас оттуда смотрит — тайна. Государственная. Прозрачность с односторонним движением.

А чтобы не было сюрпризов — поляну пропололи.

Испугались фрукта. Целую партию сняли — потому что называлась «Яблоко». Она тридцать лет лежала на столе, никем не надкушенная. Для натюрморта лежала. Но система так затряслась, что убрала даже натюрморт.

В Саратове испугались человека. За чужой портрет испугались. За портрет того, кого уже нет на свете.

Мёртвый, стало быть, опаснее живого. Живого можно посадить. Уволить. Запугать. А мёртвый — он неуязвим. Он смотрит с портрета и молчит. А молчание у нас сейчас — самое подозрительное.

В столице тем временем — блокчейн. Терминалы. Утром зависли. Хакеры, говорят. Всю ночь атаковали. Школьный спортзал. Пахнет хлоркой и столовским компотом. А внутри — кибероборона. Матрица бьётся с мировым злом. На фоне облупленной шведской стенки.

Цифры чудесные. Ногами дошли тридцать процентов. Электронно — почти восемьдесят.
Самые активные в стране — те, кто заранее согласился никуда не ходить.

Смотрю на всё это и понимаю простую вещь.

Цены — в космосе. Бензина — нет. В бюджете — дыра размером с область.
А в бюллетене — те же фамилии, что и десять лет назад.

Живём всё хуже — они нам врут что лучше.
Но мы идём — и всё равно ставим галочку за них.

Мы как та жена алкоголика. Он из дома всё вынес, кулаком по столу стукнул, а она вздыхает: «Зато свой. Зато стабильно. Чужой бы вообще убил».

Мы не сошли с ума, ребята. И нас не держат за идиотов.
Мы просто так боимся, что будет хуже, что послушно голосуем за то, чтобы хуже наступило.
Но строго по расписанию.

Я стою у урны.

Генератор гудит. Терминалы отбивают атаки. Камера пишет это на секретный сервер.

Кого выбирать — за нас решили. Кто мог возразить — того стёрли.
Остались только мы. И щель в ящике.

И вдруг я понимаю, зачем мы здесь.

Это не выборы, ребята.
Это перекличка.

В тюрьме ведь тоже по утрам строят на плацу. Не для того, чтобы зэки выбрали себе нового начальника.
А чтобы посмотреть.
Все ли вышли из барака.
Все ли стоят ровно.
Руки по швам. Глаза в землю.
Кто поднял глаза — тот кандидат в карцер.
Кто опустил — тот молодец. Тот проголосовал.

Я опускаю бюллетень.

Тихо. Бесшумно.

Всё на месте. Я стою ровно.

Можно выключать генератор.
Можно выключать интернет.
Можно всё.

Нас больше нет.