🎭 В небесной приёмной. Смеяться больно, кричать страшно.

Приёмная. Облака вместо линолеума — затёртые до серости.

Вечная очередь. По привычке.

Табличка: «Приём по вопросам Родины (той, что с большой буквы)».

Владимир Вольфович расхаживает. Пиджак нараспашку — полы хлопают, как форточка на сквозняке.

— Я предупреждал! Умолял! Слюной брызгал тридцать лет!

А слушали — вполуха. Как радио на кухне при чистке картошки.

Я сижу. Трогаю портфель. Там уже давно ничего нет. Как и в бюджете.

— Доллар под сотню! — гремит он.

Я такие цифры только на тонометре видел. И то пугался.

— Это не доллар вырос, — отвечаю. — Это мы усохли.

Как Яблоко.

— Бензин! Заводы горят по графику. Очереди на заправках — как в Мавзолей!

— Знакомо.

Только в Мавзолей мы стояли за прошлым.

А теперь стоят за тем, чтобы просто уехать.

Это трагичнее.

Из динамика — голос. Скучный. Каким чиновник объявляет отпуск себе, а карантин — остальным:

— Ожидайте. Идёт подсчёт.

— Начальство новые регионы считает! А население — копейки!

— И у обоих дебет с кредитом не сходится, — вздыхаю я. — Только мы худеем.

А они пухнут.

Равномерно. Что чиновник. Что отчёт о его достижениях.

Вольфович замирает. Оглядывается — будто и здесь подслушивают.

— Знаешь, чего они там сейчас испугались до икоты?

— Дронов? Дефолта? Того, что китайцы выучат русский... и прочитают контракт?

— Партии.... Яблока...

Снимаю очки. Протираю. Думаю — ослышался.

— Того самого? Которое фрукт?

— Да! В девяносто третьем из танков по парламенту лупили! А сейчас мобилизовали юстицию. Верховный суд.

Против компота.

Сняли с выборов.

Целую корзину.

— Это что же получается, — говорю. — Теперь в отделе фруктов будут дежурить?

Бабушка с антоновкой — лидер оппозиции.

Семья с повидлом — подпольная ячейка.

У них институт, наверное, сидит и высчитывает, сколько витаминов в экстремизме.

— Сначала боялись Запада. Глобально. Потом — санкций. Мельче, но терпимо.

А теперь — вялого фрукта. Который тридцать три года лежал на прилавке. Никому не нужен. Даже не подгнил.

Единственное учреждение в стране, не менявшее состав тридцать три года.

И всё равно всех пережило.

— Заяц боится собственной тени!

— Беда в том, что у зайца тень хотя бы отбрасывается.

А там уже и света нет.

Только лампочки в кабинетах. И то не все горят. Экономят.

Голос из динамика:

— Продовольственная безопасность Родины (той, что с большой буквы) обеспечена.

— А хлеб? — спрашивает Вольфович в пустоту.

Я молчу. Потом отвечаю. Медленно. Каждое слово — как гвоздь.

— Хлеб... оставят. Пока.

Хлеб — скрепа.

Но если он вдруг окажется... Хлеб за мир...

Запретят и хлеб.

Найдут статью. Он ведь может оказаться и иностранным агентом.

— А зрелища?

— Зрелища теперь вместо хлеба.

Их жрут. Ими давятся. От них тошнит.

Но просят добавки.

Потому что на голодный желудок страшно оставаться наедине с мыслями.

А мысль тоже проходит по реестру нежелательных.

Вольфович садится. Тяжело. Смотрит вниз, сквозь облака.

— Слушай... а мы там вообще нужны были? Со всеми нашими криками.

И шутками.

Что пока один кричал, а другой шутил — они хотя бы плакали от смеха.

А теперь просто плачут.

— Нужны. Очень нужны.

— Зачем?

— Мы были обезболивающим.

Ты орал — казалось, что кто-то наверху злится за них.

Я шутил — казалось, что кто-то внизу всё понимает вместе с ними.

Дешёвое лекарство. Отечественное.

Работало не хуже импортного.

Голос из динамика. Скучающий:

— Препарат снят с производства. Запрещён к ввозу.

Киваю на динамик.

— Вот видишь.

Теперь режут по живому. Без наркоза.

Зато отчёт образцовый.

Кровь не капает.

Только цифры растут.

Они смотрят на пустую тумбочку.

И не понимают.

Почему так больно смеяться...

И так страшно кричать.

Пауза.

Длинная.

Такая, какая бывает, когда всё уже сказано.

А вокруг — тишина.

Только слышно, как Яблоки падают.

И те — запрещённые.