Я уже писал, что трагический сюжет — главное в «жестоких романсах», и в Вороне (не в том) вместе с дополнениями про ракиту или ракитовый куст сюжет получается таким: 

1. Герой получает тяжёлое ранение и отправляется под ракитовый куст, но помощь не приходит. 

2. Он видит ворона, но силы ещё есть, поэтому он пытается перевязать свою рану, но понимает, что та смертельная. 

3. Герой просит ворона передать весточку о нём родным, а платок (кстати, с его ДНК) — невесте. 

4. Герой не хочет, чтобы невеста горевала, поэтому придумывает, что женился на другой, но мысли путаются, и он сознаётся, что его жена — смерть, а все атрибуты свадьбы — оружие и его поражающие элементы. 

5. Герой смиряется со своей участью, и песня заканчивается. 

Из всего этого в «первоисточнике» от Николая Верёвкина есть, по сути, только первое предложение. Но весь этот сюжет был в другой песне, которая существовала ещё в петровскую эпоху, если не раньше, и закрепилась у донских казаков к середине XIX века почти в неизменном виде. Единственное отличие в том, что герой вступает в диалог не с вороном, а с собственным конём, и это даже логичнее: конь-то знает, откуда они оба прибыли на это поле, и может помнить дорогу домой. В отличие от малознакомого ворона. 

Вот и получается, что Чёрный ворон (aka Под ракитою зелёной) — песня, сюжет которой основан на народных воинских песнях и их казачьих интерпретациях, а стихотворный размер — на стихотворении Николая Верёвкина со схожей тематикой, которое могло быть вдохновлено как этими самыми воинскими песнями, так и пушкинским переводом англо-саксонской баллады. Таким образом, Чёрный ворон — не песня, а своеобразный народный #мэшап.