К тексту

«Клуб неисправимых оптимистов» о ком это? Возможно о тех, у кого отняли всё, кроме голоса. И о мальчике, который этот голос запомнил.

Сартр и Кессель играют в шахматы, пьют и жульничают. А бывший сотрудник МВД рассказывает как в прошлом «стирал» людей с фотографий. В конце он передаёт Мишелю доказательства: список и альбом «до и после».

Что остаётся, когда тебя пытались стереть? Приходите обсудить.
___________
🤩 27.08 | 19:00
🤩Малый Казённый пер., 2 | Tintoretto
🤩Билеты (включает напиток)

Итак, вы — кардиолог, у вас семья, работа, имя. А потом арестовывают вашего коллегу по больнице. «Дело врачей» началось. Игорь Маркиш бежит из Ленинграда в марте 1952-го через Ладожское озеро, по льду, в Финляндию. Бросает жену, двоих детей, мать. Во Франции он работает ночным таксистом, живёт в комнатке для прислуги.

Его брат Саша — человек, которого в клубе никто не любит. Он — майор МВД в Ленинграде, начальник отдела фотомонтажа. Он учился «стирать» врагов народа с фотографий: осуждённый должен исчезнуть без следа. Но именно Саша предупредил Игоря об аресте.

Споры об «историчности» романа не утихают. Читатели пишут:

«Если опустить мелкие частности, бэкграунд эпохи соответствует действительности. Репрессии были. Доносы были. Ретушь фотографий была. "Дело врачей" было»

Генассия работает не пишет исторический трактат, друзья мои! Скорее это можно назвать эмоциональной картой эпохи.

Вера исключает сомнение?
Или сомневаться и верить возможно одновременно?
Доверие — тоже вера? Вера во что?

Сегодня вечером говорим о вере на сократическом диалоге.
__________
🤩 10.08 | 18:30
🤩Малый Казённый пер., 2 | Tintoretto
🤩Билеты (включает напиток)

Генассия появился в литературе , когда ему было под шестьдесят. За плечами — адвокатура, сценарии, театр, жизнь в Алжире на изломе войны. В 2009-м «Клуб неисправимых оптимистов» выходит как «первый роман неизвестного 59-летнего автора». До этого был незамеченный детектив, пара пьес, телевидение. «Клуб» стал «романом поколения» о целой эпохе: холодная война, Алжир, эмиграция, Сартр за шахматами. Критики писали о хронике взросления, но точнее всех сказал читатель: «Это целый мир, пазл из судеб». В 2021-м вышло продолжение — «Земли обетованные». Для Генассии это вселенная, в которой он продолжает жить.

P.S. вторую часть рекомендовать читать вам не буду. На мой взгляд, она куда слабее первой

Что вы сейчас читаете?

15 августа в 13:00 — «Тихий час»

Тихие чтения. Мы просто собираемся в одном месте, берём что-то горячее/холодное и читаем. Каждый своё. Без обсуждений сюжета. Просто чтение и присутствие рядом с теми, кто тоже не может без книг.

📖 Как это будет:
• 13:00 — встречаемся, заказываем напитки
• 13:15–14:00 — тишина. Абсолютная. Читаем.
• 14:00–14:45 — кто захочет, остаётся поболтать о книгах.

__________
🤩 15.08 | 13:00
🤩Братьев Весниных, 1 | Зацепи кофе
🤩Билеты

Вы хотите поговорить о Боге?

Поговорим о вере на сократическом диалоге
10.08 в 18:30
__________
🤩 10.08 | 18:30
🤩Малый Казённый пер., 2 | Tintoretto
🤩Билеты (включает напиток)

27 августа обсуждаем «Клуб неисправимых оптимистов» Генассии — роман о тех, у кого отняли всё, но не отняли право смеяться. О том, что случается после: как надежда становится ежедневным трудом, а оптимизм — формой выживания. Приходите 27 августа. Успейте прочитать. «Неисправимых оптимистов» не бывает бывших.
___________
🤩 27.08 | 19:30
🤩Малый Казённый пер., 2 | Tintoretto
🤩Билеты (включает напиток)

«Неисправимые оптимисты» — ироничное название для тех, у кого не осталось причин для оптимизма. За зелёной портьерой «Бальто» собираются эмигранты, люди, которые оказались в Париже, где их никто не ждал.

Они играют в шахматы, спорят, рассказывают анекдоты. Они знают, что надежда, возможно, иллюзорна. Но они выбирают её. Потому что единственная альтернатива — стать призраком окончательно.

В романе Генассии два Мишеля. Подросток, проживающий события 1959–1963 годов, и взрослый, оглядывающийся на них из 1980-го. Между ними: пропасть в двадцать лет, память и травма. Подросток сбегает из семьи, где он «лишний», и находит «Бальто» — пространство, где его принимают за игрока, а не за сына или внука. Он живёт в мире, где всё запрещено и никто не говорит правду.

Взрослый Мишель возвращается на Монпарнас после похорон Сартра: «Там жили призраки, с которыми я не знал, что делать». Он знает, что клуб распался, Саша исчез, идеалы оказались иллюзией.

Что вы сейчас читаете?

Пока мой понедельничный вопрос еще не задан, мне хочется посветить вас в то, что читаю сейчас
«Палаццо Мадамы: воображаемый музей Ирины Антонов» Льва Данилкина
И сразу с места в карьер хочется броситься в размышления об этом романе. Надеюсь вы будете не против
Итак, начнем


Кто создал Пушкинский? Цветаев, заложивший его как гипсотеку? Или Антонова, превратившая «набор единиц хранения» в национальную институцию? Данилкин в «Палаццо Мадамы» выстраивает этот конфликт как противостояние двух мировоззрений. Цветаев — архитектор, его метод — рационализм и проектирование. Антонова — волшебница, её метод — интуиция и одержимость. Данилкин утверждает: Цветаев создал форму, но «магия» и «свечение» возникли позже — благодаря Антоновой. Но ирония в том, что книга Данилкина, объявляя Антонову творцом «волшебства», одновременно её демифологизирует, показывая авторитарного руководителя, создавшего «кризис преемника». Парадокс: он утверждает, что Антонова создала миф о Великом ГМИИ, но его собственная книга этот миф разрушает. Что же это получается, музей создаёт не тот, кто закладывает фундамент, а тот, кто научил его быть живым?

Генассия вплетает историю в судьбы героев. Павел, бывший чехословацкий дипломат, рассказывает Мишелю о процессе Сланского и Клементиса — показательном суде 1952 года, где еврейских функционеров казнили по обвинению в «сионистском заговоре». Павел чудом избежал той чистки, но потерял друзей, и его «досье толщиной с задницу» до сих пор мешает получить визу. Параллельно через русских героев (Игоря, Сашу, Леонида) в роман входит «дело врачей» — антисемитская кампания 1953 года в СССР. Генассия не описывает эти события отдельно — он даёт их через страх, потерю, бегство. История становится личной раной. Процесс Сланского и «дело врачей» — две стороны одного явления, и герои романа (чехи, русские, венгры) — это те, кто пережил, бежал или предал, чтобы выжить. Генассия не гонится за документальной точностью (Прошу вас об этом помнить), он создаёт эмоциональную достоверность

Генассия начинает роман с похорон Сартра — апрель 1980 года, толпа в 50 тысяч человек, хоронят не просто философа, а «старые идеалы» и «утраченные иллюзии». Этот пролог — оптическая рамка всего романа. Мы смотрим на события 1959–1963 годов из 1980-го, уже зная, что надежды эмигрантов обречены. Сартр в прологе двойственен: он и «негодяй», молчавший о репрессиях, и спаситель, выручавший эмигрантов деньгами и работой. Эта двойственность проецируется на всех героев клуба — никто не бывает «только правым» или «только негодяем». Автор пишет, что толпа символизирует «отпущение грехов», но для жертв это ничего не меняет. Мы читаем историю клуба, уже зная: их борьба не привела к победе

Такой летний и такой сократический.

10 августа собираемся на вопрошание.
__________
🤩 10.08 | 18:30
🤩Малый Казённый пер., 2 | Tintoretto
🤩Билеты (включает напиток)

Представьте: вы на корабле, плывущем непонятно куда. Единственный друг — коллекционер с фанатичным блеском в глазах. Он коллекционирует трусы. «Карл XII», — шепчет он, протягивая пару с лампасами и золотыми коронками. Он искал их семь лет. Готов отдать всё. Для него это — история. Карл XII — шведский король, проигравший Петру I. Символ рухнувшей империи. А теперь — орнамент на трусах. Вы меняетесь трусами, как дети фантиками. Примеряете историю.

Главному герою «Винеты» Олега Юрьева и представлять себе такого не надо
В этом обмене вся эмигрантская судьба. Память в чемоданах. История на белье.)

В 1920-м русская литература разделилась на тех, кто остался, и тех, кто уехал. И те, и другие продолжали писать по-русски. Но пространство, в котором они писали, стало разным.
Берлин, Париж, Прага, Харбин — города, где русские эмигранты первой волны пытались собрать осколки своей культуры. Они открывали издательства, выпускали журналы, спорили о судьбе России. Зинаида Гиппиус заявляла, что настоящая русская литература теперь существует только в Европе. Владислав Ходасевич, более трезвый, признавал: единой эмигрантской литературы не сложилось, есть только отдельные авторы.

Беженский роман — условный термин для прозы, которую писали те, кто потерял родину. В ней были вопросы: возвращаться или забыть? Строить новую жизнь или жить прошлым?
В «Клубе неисправимых оптимистов» Генассии эмигрантский роман возвращается. Париж, 1959 год. Русские, венгры, поляки, чехи за зелёной портьерой бистро «Бальто». Те, кто уже не может вернуться, но ещё не стал «своим». Они играют в шахматы, пьют вино, спорят о свободе. И пытаются жить дальше.
Генассия, француз, пытается говорить от лица русских эмигрантов. Кому-то кажется, что у него это получается, кому-то — что он попадает в фальшивую ноту. Но сам факт этого разговора о том, что история русских беженцев не закончилась в 1920-м. Она продолжается. В Париже. В книгах. За портьерой.

Мы будем говорить об этом 27 августа. О том, что эмигрантский роман — способ существования. Литература бездомных, которые продолжают писать.

27.08 | 19:30

В Париже начала 60-х есть бистро «Бальто», где за зеленой портьерой собираются те, у кого отняли всё кроме права смеяться и играть в шахматы. Туда однажды заходит 12-летний мальчик и находит новый мир. И новую семью.

___________
🤩 27.08 | 19:30
🤩Малый Казённый пер., 2 | Tintoretto
🤩Билеты (включает напиток)

Ненадёжный рассказчик — мы часто используем это понятие, но так ни разу его подробно и не разобрали. Предлагаю это исправить.
Итак, кто это? Если угодно, то это такой акт литературного вероломства.
Классическая нарратология предполагает доверие: рассказчик — медиум, через который автор транслирует истину. Ненадёжный нарратор эту схему демонстративно разрушает. Он не столько сообщает, сколько утаивает, искажает, забывает. Гумберт Гумберт в «Лолите» случай парадигматический: его эстетизированный дискурс работает как машина по производству собственной невиновности. Он подстраивает реальность под себя, чтобы не выглядеть тем, кем является на самом деле 🙂

Литтелл в «Благоволительницах» идёт дальше: его Ауэ сам не знает, что с ним происходит. Память проваливается, хронология плывёт, галлюцинации становятся неотличимы от реальности. Вопрос тут не в том, хочет ли он обмануть, а в том, способен ли он вообще знать.
Что же делают такие рассказчики? Они лишают читателя позиции внешнего наблюдателя. Мы оказываемся внутри их сознания — и вынуждены собирать истину из осколков, которые они нам подают.

«Благоволительницы» живут в двух временах: война и послевоенная Франция, где Ауэ теперь директор кружевной фабрики. Прошлое вторгается через тело: тошнота, бессонница, рвота. Подписывает контракты — слышит выстрелы в Бабьем Яру. Смотрит на станки — видит газовые камеры. Ауэ не может начать с чистого листа, его второй шанс, как вы понимаете, — ежедневный труд удерживать себя в настоящем, Собственно, это и есть главный вопрос августа или ответ на него)