«Три скрипа». Пятый сезон
 
Первый выпуск. Почему у «Лолиты» хорошее начало
 
Обычно в первом выпуске сезона я разбираю начало книги, которое считаю хорошим. Предыдущие сезоны начинались с разбора первых абзацев «Капитанской дочки», «Женщин» и «Жизни насекомых».
 
Сегодня мы откроем «Лолиту» Владимира Набокова, пропустим предисловие фиктивного издателя Джона Рэя и обратимся к «Лолите» Гумберта Гумберта:
 
«Lolita, light of my life, fire of my loins. My sin, my soul. Lo-lee-ta: the tip of the tongue taking a trip of three steps down the palate to tap, at three, on the teeth. Lo. Lee. Ta.
 
She was Lo, plain Lo, in the morning, standing four feet ten in one sock. She was Lola in slacks. She was Dolly at school. She was Dolores on the dotted line. But in my arms she was always Lolita.
 
Did she have a precursor? She did, indeed she did. In point of fact, there might have been no Lolita at all had I not loved, one summer, a certain initial girl-child. In a princedom by the sea».
 
Вот авторский (Набокова, а не Гумберта) перевод, увидевший свет на 12 лет позднее оригинала:
 
«Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.
 
Она была Ло, просто Ло, по утрам, ростом в пять футов (без двух вершков и в одном носке). Она была Лола в длинных штанах. Она была Долли в школе. Она была Долорес на пунктире бланков. Но в моих объятьях она была всегда: Лолита.
 
А предшественницы-то у нее были? Как же – были... Больше скажу: и Лолиты бы не оказалось никакой, если бы я не полюбил в одно далекое лето одну изначальную девочку. В некотором княжестве у моря (почти как у По)».
 
Рассказчик сходу берет быка за рога: никаких «он» и «она» из прозы вроде опусов А. Иванова, А. Поляринова, А. Старобинец, Р. Джафарова и О. Васякиной.
 
Текст называется «Лолита» – начинается он с Лолиты. Это проверенный способ, хоть и не единственный, хорошо начать книгу.
 
Набоков искусно обыграл согласные буквы имени героини: в первом предложении сплошь «л», во втором – «т». В переводе он попробовал сохранить множественное «т» – получилось скромнее. Доскональный перевод звуковой игры не всегда подвластен даже автору.
 
Перевод «Лолиты» нарочито русифицирован:
 
1. «Four feet ten» (4 фута и 10 дюймов) превратились в «пять футов без двух вершков» (вершок – русская дореволюционная мера длины).
 
Рост героини при этом уменьшился почти на 4 см: 4 фута и 10 дюймов – это 147,3 см, а 5 футов без двух вершков – это 143,5 см.
 
2. Сдержанная пара вопрос – ответ «Did she have a precursor? She did, indeed she did» с восхитительным утвердительным «д» превратилась в разудалое русское «А предшественницы-то у нее были? Как же – были...»
 
3. Очередной признак русификации – ссылка на Эдгара Аллана По. Вероятно, Набоков полагал, что англоязычный читатель и без ссылки сможет разгадать аллюзию на стихотворение «Аннабель Ли». Для русскоязычного читателя, хуже знакомого с американской литературой, Набоков указал автора цитаты.
 
4. «A princedom by the sea» превратилось в русско-фольклорное «некоторое княжество у моря».
 
В дальнейшем автоперевод русифицирован не меньше. Например, Лолита названа «беглой гимназисткой» (ч. II, гл. 2), хотя «vagrant schoolgirl» переводится скорее как «сбежавшая (дословно: бродячая) школьница».
 
Отношение Набокова к правилам перевода менялось. Его ранние переводы с английского и французского русифицированы едва ли не больше, чем «Лолита»: Алиса из повести Льюиса Кэрролла стала Аней, а роллановский Кола Брюньон – Николкой Персиком.
 
Впоследствии Набоков придерживался мнения, что перевод должен быть дословным – в ущерб увлекательности. Это правило легло в основу его прозаического «Евгения Онегина», вышедшего за три года до публикации автоперевода «Лолиты».
 
К русскоязычной «Лолите» Набоков, вероятно, относился не только как к переводу, но и как к тексту, который он писал «здесь и сейчас».