Империя и Мир

Последнее искушение Прометея
INTERMEZZO
(начало)

Авторский комментарий:
сей краткий intermezzo служит трем госпожам:

- необходимости указания, почему легенда, якобы выдуманная Галлионом, является притчей о будущем (и, возможно, нашем настоящим), и не только в политическом смысле слова «будущее».

- возможности напоминания, что данный цикл текстов не появился просто так, а является очередной манифестацией систематики, о которой мы говорили уже давно, если не всегда.

- случайности повода перезалить иллюстрацию, которая тогда была еще доступна всем, а сегодня только по обстоятельствам.

Прометея должны видеть все.
Ecce homo novus.

Если возможно, проявите сострадание.

ПС: последний штрих: этот концерт состоялся в ноябре 2022 года в гигантском холле бывшей фабрики печатных дел (Printworks) в городе Лондон. Через пару месяцев она закроется окончательно. Существуют планы ее заново открыть в этом году для культурно-музыкального дела, но воз и ныне там.

Короче, лучшей иллюстрации я для вас не нашел. )

Последнее искушение Прометея, часть 2/2
(Начало ч.2)

Человек в тоге посмотрел на Павла почти доброжелательно.

Снизу, как из недр земли, поднималось что-то громадное, тяжелое, лязгающее, множественное, с скрежетом отпирающее засовы под лай коротких команд.

Павел невольно съежился.

— Сейчас ликторы приведут нас с тобой на платформу. Обвинители начнут говорить. Я остановлю их. Скажу, чтобы разбирались сами. Потом прикажу очистить бему. Можешь даже не готовить речь. Я уже всё рассудил.

— Почему?

Галлион посмотрел сквозь него.

— Если нам подсуден весь мир, неужели мы недостойны быть судьями в мелких делах? Разве ты не знаешь, что мы будем судить и ваших титанов – или как вы их называете, ангелов? Что тут говорить о житейском.

Он улыбнулся.

— Запиши и это когда-нибудь.

Человек в тоге, известный как Луций Юний Галлион, в прошлом Луций Анней Новат, усыновленный Луцием Юнием, брат Луция Аннея Сенеки и Марка Аннея Мелы, проконсул провинции Ахайя, занял место на неприметном кресле из старого дерева.

Шаги становились громче.

Последнее искушение Прометея, часть 2/1
(начало)

2. Легенда

Галлион повернулся к Павлу и заговорил. В лучах солнца его тога светилась так, что лицо говорящего казалось черным.

— Представь себе, что однажды орел не прилетел.

Павел настороженно молчал.

— Утром Прометей просыпается на скале и ждет муки. Но небо пусто. Потом Прометей замечает, что скоба в камне раскололась. Может быть, Геракл прошел ночью. Может быть, Зевсу надоело. Может быть, просто железо устало. Неважно.

Он пожал плечами.

— Прометей свободен.

Он произнес это почти весело. Павел из-за солнца уже почти не видел контуры его фигуры.

— Цепи лежат рядом, Кавказ перед ним. Можно идти куда угодно.

Фигура, облаченная в свет, вдруг выбросила вперед руки молитвенным жестом.

— Только он не может встать.

Павлу внезапно стало плохо.

— Тысячи и тысячи лет на камне, Павел. Мышцы забыли движение. Ноги не держат. Руки ничего не помнят. Кости иссохли.

— Но он счастлив. Впервые ничто не держит его.

Галлион улыбнулся.

— И тогда появляется человек. Не бог. Это важно. Человек.

Человек несет маленькую деревянную крестовину, какие используют кукольники. От которой обычно свисают нити. Но нитей на ней нет.

Павел смотрел на Галлиона как смотрят на казнь. Его тошнило.

— Прометей смеется. Потом пытается подняться. Падает. Еще раз. Снова падает.

Человек кладет крестовину на камень.

— Решение твое.

Галлион наклонился вперед.

— И тогда Прометей взял цепи.

Те самые. Которыми его приковал Зевс.

— И собственными руками протянул их человеку.

На беме воцарилась тишина.

Галлион поднял руку, словно держал невидимую крестовину.

— Человек продевает цепи через кольца, привязывает их к нитям, натягивает — и Прометей встает.

Он не стоял так тысячу лет.

Галлион сделал рукой едва заметное движение.

— Шаг.

Еще одно.

— Еще шаг.

— И Прометей заплакал от счастья.

— Видишь? — сказал человек. — Теперь ты можешь идти куда захочешь.

И это была правда.

Потому что человек шел именно туда, куда хотел идти Прометей.

Поначалу.

Галлион опустил руку.

— Вот такую историю греки почему-то не рассказывают.

Павел сквозь зубы прошептал:

— Потому что это не история о Прометее.

— Разумеется.

Галлион улыбнулся.

— Наконец мы понимаем друг друга.

— Ты придумал эту историю.

— Значит, имею право не знать конца.

— Кукольник подчинил его?

— Возможно.

— Тогда это притча о тирании.

Галлион покачал головой.

— Если бы человек просто подчинил Прометея, это была бы очень скучная притча.

— Тогда о чем она?

— Например, о том дне, когда Прометей впервые захотел пойти налево, а человек — направо.

Павел ждал.

— Вот этого я не знаю.

Галлион снова улыбнулся.

— Может быть, человек повернул направо.

— Тогда Прометей стал рабом.

— Может быть.

— А может быть?

— Может быть, человек тоже повернул налево.

Павел нахмурился.

— Тогда ничего не произошло.

— Именно.

Галлион наклонился к нему.

— И Прометей еще один день не узнал, свободен ли он. Может быть, однажды Прометей заметит, что ни он, ни человек не выбирает дорогу.

— И что тогда?

— Не знаю.

Галлион посмотрел на свои руки.

— Ведь самое интересное произошло раньше.

— Когда?

— Когда он сам отдал цепи.

Галлион медленно, степенным шагом, поднялся на подиум.

— Вот почему меня беспокоит твоя фраза.

— Какая?

— О власти.

Галлион поправил тогу.

— Зевсу не нужно было объяснять Прометею, что цепи установлены Богом.

Он посмотрел на Павла.

— Твоему будущему кукольнику это объяснение пригодится.

Снизу донеслись голоса.

Галлион прислушался.

— Они хотят обвинить тебя в том, что ты убеждаешь людей чтить Бога не по закону.

— Я знаю.

— Нет. Ты знаешь обвинение. А я уже знаю решение.

Он поднялся.

— Я тебя отпущу.

Павел посмотрел на него.

— Ты еще не выслушал их.

— Мне незачем.

Галлион почему-то еще раз поправил складку тоги. Его лицо изменилось.

— Если бы речь шла о преступлении или злонамеренном поступке, я обязан был бы их выслушать. Но они принесут мне спор о словах, именах и вашем собственном законе.

Лицо Галлиона выражало отвращение.

— Я не намерен быть судьей этого. И поэтому мое судейство необратимо.

(Коротко на полях)
«Но есть и хорошие новости»

В личке просят прокомментировать цирк, извините, ЦИК и сикс севен извините 56 и 57%.
Ну комментирую я уже давно с божьей и апостольской помощью (см. выше), а что касается доброй весточки, то хорошие новости состоят в факте, что такие цифры нам говорят об одном: наша родная власть никуда исчезать не собирается и к мифическим деточкам в оксфордах / оффшорам на Мальдивах релоцироваться не готовится, у нее далекоидущие планы и долгоиграющие намерения.

Минус в том что эти планы и намерения естественно коснутся практически каждого, но на этом стояла и стоять будет наша земля (и далее по тексту).

En attendant, предлагаю перед публикацией следующей части рассказа, в которой Галлион расскажет миф о Прометее (скорее всего, как всегда, в интерпретации Галлиона), медитировать рассмотреть и подумать над следующей личной иллюстрацией моего личного скромного propos.

Потому что она не только меня касается, эта иллюстрация.

Раньше говорили «аллегория».
Сегодня это слово потеряло значение.

Но в аллегории ничего случайного нет.

(Начало)
Опасная именно потому, что прекрасная. И да. Этого ты тоже еще не говорил.

Павел долго молчал. Потом как-то гортанно и сдавленно спросил:

— Кто тебе сказал?

— Никто.

— Тогда откуда ты знаешь?

— В Дельфах за такой ответ берут деньги.

Он отвернулся.

— А мой брат дал бы гораздо более длинное объяснение. Он любит объяснять неизбежное платоническими идеалами.

Галлион снова посмотрел на площадь и слегка улыбнулся.

— Он тоже иногда знает вещи, которых знать не должен.

Павел молчал.

— Не беспокойся. Семейные тайны Аннеев не имеют отношения к твоему делу. Пока.

Галлион медленно прошел к краю бемы.

— Мы, римляне, до такой мысли не додумались. Вроде. Мы говорим: власть существует потому, что существует Рим. У него есть огонь, очаг, сенат, законы, налоги, легионы, дороги, тюрьмы, храмы, и вот этот камень под моими ногами. Для управления людьми этого вполне достаточно.

Он постучал сандалией по плите.

— А ты хочешь дать нам нечто гораздо большее.

Он поднял глаза.

— Небо.

Павел сказал:

— Ты судишь слова, которых я не произносил.

— Нет. Я как раз не собираюсь тебя судить.

Галлион рассмеялся.

— В этом вся прелесть нашего разговора.

Он спустился на одну ступень.

— Когда-нибудь какой-нибудь император, царь, прокуратор, префект, жрец, полководец или мелкий сборщик податей прочтет твою фразу и впервые в жизни почувствует себя не просто необходимым злом. А частью устройства мироздания. «Нет власти не от Бога».

Повторил медленно, словно пробовал фразу на вкус.

— Ты понимаешь, что сделал?

— Я этого не говорил.

— Скажешь.

— Ты искажаешь смысл.

– Для этого смысл и существует, искажая его, мы достигаем истины.

– Ты судишь будущее.

— Нет.

Галлион покачал головой.

— Я любуюсь им.

Галлион сделал паузу.
Подошел ближе.

— Ты ведь знаешь историю вашего Иисуса.

Павел поднял голову.

— Я не о воскресении. Я о префекте.

Еще пауза.

— Понтии Пилате.

Имя прозвучало буднично.

— В Риме помнят наместников, Павел. Особенно тех, после которых остаются жалобы.

Галлион посмотрел куда-то мимо него.

— Мне всегда была интересна одна деталь этой истории. Не знаю конечно, как именно все точно происходило. Ты кстати тоже не знаешь. Но в вашей памяти сохранился выбор. В нашем архиве тоже.

Он развел руками как на кресте.

— Один человек или другой.

— Иисус или преступник.

— Именно.

Галлион кивнул.

— Вы думаете, это рассказ о Пилате.

Он покачал головой.

— Нет. Это рассказ о толпе.

Он вернулся на бему.

— Пилат, если ваша история верна, сделал то, что власть делает особенно охотно: позволил людям назвать своей волей то решение, которое власть затем исполнит. Вот удивительная вещь.

Галлион почти рассмеялся.

— Римский прокуратор обладает imperium. За ним солдаты. За солдатами провинция. За провинцией Рим.

Он развел руками.

— И этот человек спрашивает толпу, кого ему отпустить.

— Он хотел спасти невиновного.

— Возможно.

Галлион кивнул.

— Именно поэтому история хороша.

Он посмотрел вниз, туда, где вскоре должна была собраться толпа уже вокруг другого римского судьи и другого проповедника.

— Власть обнаружила, что решение выше ее предназначения. И подарила его народу.

Павел сказал:

— Они выбрали Варавву.

— Вот именно.

Галлион повернулся к нему.

— А потом каждый получил невиновность.

Тишина.

— Пилат мог сказать: я лишь исполнил их волю.

— Народ мог сказать: решение вынес прокуратор.

Он пожал плечами.

— Совершенность. Но не конец истории.

Павел смотрел на него.

— Ты хочешь сказать, что люди не должны выбирать?

— Нет.

Галлион покачал головой.

— Варрава, дай ему выбор, точно выбрал бы правильно. Потом раскаивался бы, может быть, но потом. Я хочу сказать, что человек способен отдать свою свободу именно в тот момент, когда ему кажется, что он ею пользуется.

Он сел.

— Если верить Вергилию, то мы уже входим в новый, золотой век. Ваш век. Но есть фигура, которую вы предпочитаете не замечать.

Галлион замолчал, потом внезапно улыбнулся.

— Знаком тебе миф о Прометее?

— Знаком.

— Ты знаешь старую историю.

Он посмотрел куда-то за Павла, словно видел скалы гораздо дальше Коринфа.

— Есть другая.

Последнее искушение Прометея

1. Встреча

— Молчи.

Галлион поднял руку прежде, чем Павел успел заговорить.

— Я знаю, что ты собираешься сказать. И приблизительно знаю, что скажут они. Поэтому сбережем время. Его скоро будет не хватать.

Он посмотрел через край портика вниз, на площадь.

За колоннадой светился Коринф.

Раб возле возвышения поливал плиты водой, чтобы прибить пыль. Через несколько минут сюда должны были привести обвинителей, писца, особый отряд стражи; следовало выслушать формулу обвинения, решить, имеется ли предмет для римского суда, произнести несколько слов, которые писец внесет в протокол, и перейти к следующему делу.

Всему этому Галлион мог позволить свершиться.

— Садись, Павел.

Тот остался стоять.

— Как хочешь.

Галлион усмехнулся. Он сейчас не восседал на кресле проконсула, а спокойно сидел на краю каменного возвышения, свесив одну ногу со ступени. Тога была подобрана небрежно.

— Вы, восточные люди, удивительно любите стоять перед властью. Даже когда власть предлагает вам сесть рядом.

До суда оставалось немного времени, но ликторов еще не было. «Как ему это всё должно казаться странным» – невольно подумал Галлион, и продолжил:

— Они скажут, что ты убеждаешь людей чтить Бога вопреки закону. Ты скажешь, что никакого преступления не совершал. Потом они станут объяснять мне ваш закон. Потом ты станешь объяснять мне вашего Бога.

Он посмотрел на Павла.

— Я решил избавить нас обоих от этого.

Он коснулся ладонью каменной плиты рядом с собой.

— Знаешь, как называется это место? Сейчас можешь говорить.

— Βῆμα.

Павел произнес слово медленно, словно греческий внезапно стал ему чужым, чуждым языком.

Галлион кивнул.

– Бема. В прямом смысле – «шаг». Несколько ступеней, каменная площадка и человек наверху. Забавное олицетворение власти, не находишь?

Галлион встал.

Поднялся на одну ступень.

— Один шаг.

Теперь он оказался выше Павла.

— И вот уже я могу тебя судить.

Он спустился обратно.

— Еще один шаг.

Они снова оказались почти на одном уровне.

— И уже нет.

Галлион улыбнулся.

— Мой брат написал бы отсюда страниц сорок о природе государства. Ты его знаешь?

— Слышал прозвище. Сенека.

— Этого достаточно. Иногда мне кажется, Луцию всю жизнь только и требовалось, чтобы люди слышали его имя.

Галлион снова сел.

— Хотя он хороший человек.

Он выдержал паузу.

— Насколько философ вообще способен быть хорошим человеком.

Павел нахмурился.

— Ты не любишь философов?

— Напротив. Я вырос среди них. Поэтому знаю меру предосторожности.

Галлион смотрел на площадь. Павел молча смотрел на Галлиона.

— Философ сначала объясняет тебе, почему нужно презирать власть, потом оказывается воспитателем будущего властителя.

Павел потупил взор.

— Не осуждай его. Возможно, это и есть самая честная философия.

Галлион провел пальцами по краю плиты.

— Ты тоже ведь философ.

— Нет.

— Вот как?

— Я проповедую истину.

Галлион рассмеялся.

— Это и хотел бы сказать каждый философ, если бы ему хватило наглости.

Павел промолчал.

— Но у тебя есть преимущество.

— Какое?

— Мы потратили восемь столетий, чтобы построить власть снизу вверх. От отца к роду. От рода к общине. От общины к городу. От города к республике. От республики к человеку, которого теперь нам приходится называть первым среди граждан, чтобы не произносить другое слово.

— Rex.

— Тише.

Галлион улыбнулся.

— Камни иногда доносят.

Он снова посмотрел на Павла.

И спустился с бемы. Теперь они стояли почти на одном уровне.

Галлион посмотрел Павлу прямо в глаза.

— Ты скажешь однажды: «нет власти не от Бога.»

Павел изменился в лице.

— Вот именно.

Галлион улыбнулся.

— Ты еще этого не написал.

Тишина стала другой.

— Не бойся. Я не пророк. Пророков в этой провинции достаточно без меня. Особенно в Дельфах.

Он повернулся в сторону гор.

— Я просто слишком долго служу Риму и слишком часто разговариваю с людьми, которые почему-то уверены, что история начинается с них.

Он снова посмотрел на Павла.

— «Всякая душа да будет покорна высшим властям». Меч не зря мы носим. Так ведь?

Павел ничего не ответил.

— Прекрасная фраза.

По случайным обстоятельствам день Выборов совпал с Йом-Кипуром и некоторыми другими обстоятельствами кинетического порядка, но так как я не еврей, извиняться мне не обязательно (кроме перед Богом – впрочем, в этом и суть Судного Дня).
Однако все равно прошу прощения за задержку и публикую первую часть анонса выше.

Последнее искушение Прометея

Холст, масло, кристалл, цифры, кремний, электричество, человеческий замысел, машинное исполнение, вполне конкретное вдохновение, 2026 н.э. и (с).

К дню (дням? дну?) выборов считаю уместным до поры до времени завершить историю о Павле публикацией, которая до поры до времени закроет вопрос выбора если не окончательно, то достаточно основательно.

В отличии от бесконечного словесного поноса высокого эпистолярного стиля как в предыдущих сообщениях, текст этот, хоть и также более чем полностью насыщен прямыми цитатами к первичным источникам, требует более вдумчивого и внимательного подхода к отсылкам, так как предельно близко отражает реальность даже там, где она казалось бы выдумана.

Поэтому выкладываться текст будет постепенно в течении дня субботы и обретет эпилог в качестве толкования.

Гиперссылки активирую соответсвенно.

А пока предлагаю «промедитировать» над «картиной». В ней считай уже всё сказано.

Спокойной ночи.

1. Встреча
2. Легенда
— (Intermezzo)
3. Суд
4. Эпилог

Империя и Мир pinned a photo

Продолжение, и итог истории Павла, конечно, последуют.
Ведь скоро придется выбирать.

(ч.6) (начало)

Свобода,
выданная узнику,
особенно хорошо
выглядит в моем отчете.

О собственной смерти
не заботься.

Возможно, меч.

(Это привилегия гражданина, а ты же гражданин.)

Крест для тебя
был бы слишком
буквальным и вульгарным завершением.

После твоей смерти
произойдёт следующее.

Письма соберут.

Разногласия
назовут обстоятельствами.

Обстоятельства
назовут контекстом.

Контекст
будут восстанавливать
люди,
для которых твои города
станут интересными слоями земли.

Рим не падёт.

Запомни это
как исходное условие,
а не как угрозу.

Никогда не исчезнут
старые боги.

Но императоры
примут твоего Бога.

На Форуме в итоге будут
пасти коз.
(Со временем этот форум
расширится до Луны
А козопасы останутся.)

И епископ Рима
над неснятыми плитами
будет писать, как ты,
письма
всем народам.

Он назовёт себя
рабом рабов.

И будет требовать,
чтобы короли
целовали ему ноги.

Не смейся.

Формула проверена.

Власть,
назвавшая себя служением,
освобождается
от необходимости
признавать себя властью.

Не нужно,
чтобы люди знали
Всю подноготную.

Наследство надёжнее,
когда наследник
считает имущество
даром небес.

Так операция
переживёт архив.

Это её
основное требование.

Мы не создаём
религию для Рима.

Религия для Рима
умрёт вместе с старым Римом,
как умерли
клятвы сенаторов,
и умрут гении кесарей
и даже та курица,
которая отказалась
есть зерна перед битвой.

Мы создаём Рим,
которому не нужен даже Рим.

Пойми, Савл:
мы не хотим,
чтобы христиане
служили Империи.

Это слишком мало.

Мы хотим,
чтобы после Рима
никто из живущих не сможет
представить всемирность
иначе,
чем по-римски.

Мы сокрушаем монолиты.
Мы созидаем вечную мозаику.
Осколки. Разные все.
Всё разное.
Всё подлежит замене.
Всё ничего не значит в отдельности.
Но всё подчиняется форме.

Единый закон.
Единое тело.
Единая истина.
Единый центр.
Одна история,
в которую должны
быть включены
все народы.

Один суд
в конце времён.

Одно гражданство,
которое важнее
местного происхождения.

Один человек,
чья добровольная смерть
установила мир
между небом и землёй.

Pax romana
достигнутая кровью
одного
ради множества.

Тебе это
ничего не напоминает?

Не отвечай.

Ты ведь не философ.

И не чиновник.

Посмотри на волчицу.

Ты должен верить,
что всё это
произошло с тобой.

Иначе не сработает.

Исполнитель,
который знает операцию,
остаётся исполнителем.

Исполнитель,
который считает операцию
собственным спасением,
становится апостолом.

Поэтому после Дамаска
мы больше не свяжемся
с тобой.

Ты будешь проклинать нас.

Ты будешь бежать
от наших солдат.

Требовать суда
по нашим законам.

Пользоваться
нашими дорогами.

Писать на языке,
который понимают
наши города.

И всякий раз,
когда Империя
поможет тебе,
ты назовёшь это
Провидением.

Это правильно.

Наилучший агент —
не тот,
кто скрывает хозяина.

Наилучший агент —
тот,
у кого хозяина
действительно нет.

Ведь цель операции —
не обман.

Обман заканчивается,
когда обнаружена правда.

Наша цель —
создать такую правду,
внутри которой
вопрос об операции
потеряет смысл.

И последнее.

У Дамаска,
когда услышишь:

«Савл, Савл,
что ты гонишь Меня?» —

не удивляйся
множественному числу,
скрытому в одном лице.

Ты гнал людей.

Ответит тело.

Это и есть
всё последующее христианство:

множество,
говорящее «Я»;

мертвец,
говорящий «жив»;

поражение,
говорящее «победа»;

Закон,
объявляющий собственный провал
своим исполнением;

Израильский Мессия,
становящийся Богом всех народов;

римская казнь,
переживающая Рим
как знак милосердия;

и ты —

человек,
отправленный арестовать
парочку беглецов,

который вернётся
из Дамаска
с ордером
на всю историю.

Распоряжение
после прочтения
не сжигать.

Оставь его
в дорожной сумке
под сухарями.

На третьи сутки
оно исчезнет.

Ты решишь,
что его и не существовало.

Только тогда
можно начинать.

FINIS

(ч. 5) (начало)

На распятом теле.

Тело важно.

Назови общину
телом Христовым.

Телом.

В теле различия
не исчезают.

Глаз остаётся глазом,
рука — рукой,
нога — ногой.

Но отделенная рука
не становится свободной.

Она становится
– отсечённой.

Рим соединяет провинции
дорогами.

Ты соединишь людей
необходимостью
принадлежать телу.

Дорогу можно перекрыть.

Из собственного тела
выйти труднее.

Поставь Христа
главой.

Позднее епископы
разберутся,
кто именно
представляет шею.

Мы сами
начинали с сената
как совета стариков.

Посмотри,
чем закончилось.

В Афинах
будь осторожен.

Они захотят
услышать новое.

Новое для них —
развлечение.

Скажи о неведомом Боге,
которому они уже
поставили жертвенник.

Очень важно
начинать не с разрушения
чужого святилища,
а с утверждения,
что оно всегда
ожидало только твоего толкования.

Так народ
сам предоставит
улику против своих богов.

Цитируй Аристотеля. 
Можно Менандра.

Истина не пострадает,
если войдёт
в город по чужому стиху.

Наши войска
тоже пользуются
местными мостами.

Но не увлекайся.

Ты ведь не философ.

Философ ищет
такое определение Бога,
после которого
можно разойтись
удовлетворёнными
и без Бога. 

Тебе нужен Бог,
после определения которого
человек уже
не принадлежит себе.

Не бойся,
что словари различны.

Все реки
впадут в одно море,
если заранее
назвать море Христом.

Маршрут соблюдай:

Дамаск.
Аравия.
Иерусалим.
Тарс.
Антиохия.
Кипр.
Писидия.
Листра.
Дервия.
Македония.
Филиппы.
Фессалоника.
Афины.
Коринф.
Эфес.
Снова Иерусалим.
Кесария.

Рим.

Города выбирай
не по числу праведников,
а по числу дорог.

Нам не нужна
святая деревня.

Нам требуется сеть.

В каждом городе
начинай с синагоги.

Это обязательная часть.

Ты должен войти
через дверь Израиля
и быть выведен
из неё силою.

Тогда обращение к язычникам
будет выглядеть
не как отказ от Завета,
а как его расширение
после чужой неблагодарности.

Сначала:
вам надлежало
быть первыми.

Потом:
вы отвергли.

Затем:
мы обращаемся
к народам.

Последовательность
создаст право наследования.

Народы получат
Писание Израиля,
Бога Израиля,
Мессию Израиля,
пророков Израиля
и обещания Израиля,

после чего объяснят Израилю,
почему тот
неправильно понял
собственное ожидание.

Это и есть наше возмездие
Наша вечная кара 
Мы их храм разрушаем 
Во веки веков. 

Но не торопись
с этим следствием.

Оно должно казаться
печальным,
а не желанным.

Пиши о привитой
дикой маслине.

Предупреди,
чтобы ветви
не превозносились.

Это предупреждение
будут читать
во время вырубки сада.

Но текст сохранится.

Текст почти всегда
переживает
собственное исполнение.

О Городе. 

Ты войдёшь туда
не победителем.

Узником.
(Так лучше). 

Победитель входит
через триумфальные ворота
один раз.

Узник,
потребовавший суда Города,
входит в саму систему. 

Тебя доставит
римская охрана.

Накормит
Римским пайком. 

Спасёт
римское гражданство.

Повезёт
римский корабль.

Ты будешь проповедовать
в столице,
потому что Империя
решит рассмотреть
твою апелляцию.

Не упускай иронии.

Она является
наиболее точной формой
Провидения.

Перед отплытием
возьми:
плащ,
свитки,
пергаменты,
верёвку,
масло,
сушёный инжир,
запас воды
и две иглы.

Одна потеряется.

Вторая понадобится,
чтобы зашить
парус или палатку.

Позднее не будет ясно,
что именно.

Пусть так.

На море
будет буря.

Советуй не отплывать.
Тебя не послушают.

Затем спасай всех.

Пророк, чьим советом
пренебрегли,
убедительнее пророка,
который сразу
получил хороший корабль.

Число людей
запомни точно:
двести семьдесят шесть.

Большая история
нуждается
в бессмысленной цифре.

Она действует
как гвоздь
На крестовине:
читатель может сомневаться
в ангеле,
но двести семьдесят шесть булавок
кажутся документалкой.

На Мальте
змея повиснет
на руке.

Стряхни её в огонь.

Не умирай.

Туземцы сначала
назовут тебя убийцей,
потом богом.

(Это полезная но 
краткая модель
религиозной истории.)

Не исправляй их
между первым
и вторым выводом.

Людям нужно время,
чтобы заменить
одну крайность
другой
и назвать это откровением. 

В Риме живи
под надзором.

Принимай всех.

Говори свободно,
потому что скован.

(ч.4) (начало)

Пусть он открывает
Израилю.

Ты войдёшь
через народы
и окажешься
внутри раньше.

С Иаковом
не ссорься окончательно.

Он брат Господень.

Родство —
последняя форма
сопротивления догматике.

Пока жив брат,
можно спросить,
что именно имел в виду
покойный.

После смерти брата
вопрос переходит
к специалистам.

Нам нужны именно специалисты.

Собирай пожертвования
для Иерусалима.

Деньги успокоят их.

Тот, кто принимает помощь,
не сразу замечает,
что центр переместился
к тому,
кто организует сбор.

Пиши общинам.

Не книгу, а письма.

Книга хочет говорить
С будущим читателем
и потому следит
за достоинством.

А письмо сердится,
забывает плащ,
просит привести Марка,
обвиняет Александра-медника,
советует Тимофею
немного вина
из-за проблем с желудком
и между двумя поручениями
сообщает,
что смерть побеждена.

Такой текст
невозможно объявить
мифом целиком.

Слишком много
в нём простуды,
дорог,
денег
и людей,
которые не совсем понятные. 
Я ведь тоже тебе пишу. 
И тебе до сих пор не понятен. 

Пиши быстро.

Диктуй (ученого раба-грека я тебе послал не просто так).
Иногда добавляй
строку собственной рукой.

Почерк станет
доказательством,
даже когда никто
не сможет его сверить.

Приветствуй по именам.

Особенно женщин.

Прискиллу ставь
перед Акилой,
когда это необходимо.

Фиву назови
служительницей.

Юнию —
славной среди апостолов.

Позднее их имена
поправят.

Не препятствуй заранее.

Будущая Церковь
должна иметь возможность
цитировать тебя
и против себя,
и в свою пользу.

Поэтому о женщинах
напиши достаточно,
чтобы они могли
войти,

и достаточно противоположного,
чтобы их можно было
остановить у алтаря.

У нас это традиция, ты знаешь. 
По другим причинам. 

О рабах —
так же.

Не требуй освобождения.

Возвращай беглого
хозяину
как брата.

Братство
не разрушит хозяйство
сразу.

Оно поселится
внутри хозяйства
как отсроченный приговор.

Через века
одни будут ссылаться
на твоё мудрое решение

другие —
на то,
что они не рабы,
а братья.

Обе стороны
назовут тебя своим.

Это и есть
долгая власть текста.

Текст не решает спор.

Он производит мир,
в котором спор
может идти только
словами.

О властях напиши:
всякая душа
да будет покорна.

Начальник носит меч
не напрасно.

Это потребуется,
когда общины
станут заметны.

Нельзя позволить им
погибнуть
из-за преждевременной
политической честности.

Но рядом скажи:
век сей лукав.

Начальства и власти
будут упразднены.

Наше жительство
на небесах.

Так верующий человек
подчинится государству,
не признавая
за ним последней истины.

Он будет платить налог
как чужестранец
и умирать за веру
как гражданин.

Это сильнее
обычного мятежа.

Не бойся:
вначале это сделает мир
послушнее. И страшнее. 

В дальнейшем —
неуничтожимым.

Мысль о конце
используй осторожно.

Говори:
не все умрём.

Время близко.

Образ мира сего
проходит.

Смысл такой:
ничего не меняйте,
потому что всё
вот-вот изменится.

Это сохранит порядок
на первом этапе.

Когда конец
не наступит,
письма уже будут
переписаны.

Тогда ожидание
станет учреждением.

Учреждение умеет
ждать лучше человека.

Оно построит дом
для временного пребывания,
потом дом каменный,
потом с колоннами,
потом объявит,
что колонны
не противоречат
близости конца света. 

Мы видели это
с военными лагерями.

Сначала ставят палатки
на одну ночь.

Через сто лет
город чеканит монету
с изображением ворот.

Ты же изготовитель палаток.

Тебе особенно
должно быть понятно:
временное жилище —
самый надёжный
начальный чертёж столицы.

О Вечере.

Хлеб —
тело.

Чаша —
кровь.

Передай именно так.

Пасхальная трапеза
должна выйти
из истории одного народа
и стать пищей
для всех. 

Не объясняй,
как именно хлеб
является телом.

Если объяснишь сейчас,
мы потеряем
несколько столетий споров.

Оставь различие
между памятью,
присутствием,
знаком,
жертвой
и веществом.

Позже из него
возникнут кафедры,
анафемы,
процессии,
войны,
мученики,
коленопреклонение
и особые шкафы
для хранения. 

Всё это будет
называться единством.

Так и должно быть.

Империя не есть
отсутствие споров.

Империя —
это обьем,
В котором все споры
обязаны обращаться
к одному центру.

Ты вновь укрепишь 
Этот центр

(ч. 3) (начало)
Это вечный гарнизон.
Мы любим гарнизоны. 

Закон управляет поступком.

Вера занимает
внутреннюю крепость,
которую человек
раньше в себе не подозревал.

Рим обложил налогом
землю,
соль,
наследство,
освобождение раба,
переход через гавань.

Но мы еще не успели
обложить налогом
сомнение.

Ты сумеешь.

Назови уверенность
благодатью.

Назови саму способность
принять дар
тоже даром.

Тогда человек
не сможет поставить себе
в заслугу
даже собственную веру.

Всё получено.

Следовательно,
всё 
должно быть возвращено.

Это совершеннее
собственности кесаря.

Кесарь владеет телом,
пока тело живо.

Твой Бог
может владеть человеком
до рождения,
после смерти
и особенно
внутри каждого выбора,
который человек
считает своим.

Но будь осторожен.

Не говори,
что дела не важны.

Город тогда
перестанет платить долги,
рабы уйдут,
мужья разведутся,
а сборщик податей
напишет жалобу.

Говори:
дела не спасают,
но спасённый
обязан их совершать.

Добродетель остаётся
обязательной.

Вознаграждение
за неё возможно.

Если человек
творит добро,
оно доказывает веру.

Если не творит,
значит вера была мертва.

Так любой исход
подтверждает правило.

Не спорь с Иаковом,
когда он напишет
иначе.

Пусть напишет.

Церковь начнётся
не с единогласия,
а с необходимости
объяснять,
почему все согласны,
говоря противоположное.

Отсюда появятся
толкователи.

Из толкователей —
кафедры.

Из кафедр —
епископы.

Из епископов —
соборы.

Из соборов —
единая формула,
составленная так,
чтобы половина присутствующих
не поняла её,
а другая половина
обвинила первую
в сознательном искажении.

Это нормальное развитие.

Империя также
началась не с границ,
а с спора
двух братьев
о борозде.

Если угодно, с границ. 
А если уж быть точным – с волчицы. 
Которая границ не видела. 
(в том числе между младенцем и зверем)
Но об этом в другой раз. 

Теперь о народах.

Говори:
нет ни иудея,
ни эллина,
ни раба,
ни свободного,
ни мужчины,
ни женщины.

Не спеши
осуществлять сказанное.
Оно осуществится быстро. 

Фраза должна опередить
мир примерно
на столько веков,
чтобы её можно было
почитать,
не исполняя.

Это придаёт ей
священный блеск.

Римское гражданство
уже при тебе делает испанца,
сирийца,
галла
и уроженца Тарса
участниками одного права жизни.

Но право выдаётся
по указу.

Ты создашь гражданство,
выдаваемое
через смерть человека,
который никого
не вписал в список.

Небесное гражданство.

Запиши именно так.

Гражданство на небесах
должно сделать земные города
временными,
не мешая
Им платить налоги.

Ты сам —
идеальный образец.

В одном теле
уже соединено всё,
что должно будет
считать себя единым,
не переставая
восклицать против его составляющих.

Мы не могли бы
изготовить тебя лучше.

Поэтому не отказывайся
ни от одной части.

Когда нужно —
будь иудеем.

С греками —
говори по-гречески.

Перед судом —
требуй прав гражданина.

Перед общиной —
называй всё это сором.

Империя держится
не на едином лице,
а на правильной смене лиц
перед разными свидетелями.

Ты научишь этому
Новую Церковь.

Она станет
всем для всех,
чтобы приобрести
хотя бы некоторых.

Запомни эту формулу.

В ней заключена
вся вечная политика
нашей державы.

Не уничтожай
местные различия.

Переводи их
в варианты подчинения.

Так поступали мы
с богами провинций.

Так поступишь ты
с народами Вселенной.

Пусть каждый входит
со своим языком,
обычаем,
едой,
именем,
одеждой.

У выхода
они должны обнаружить,
что спасение
описано одним словарём.

Твоим.

Маршрут после Дамаска:
Аравия.
Для пустоты.
Всякой новой биографии
нужен участок,
где отсутствуют свидетели.

Затем Иерусалим.
Там ты встретишь
людей,
которые знали Назарея
до того,
как он стал Христом.

Будь вежлив.

Это последние владельцы
исходного материала.

Переводи факты
в значение.

Они скажут:
он вошёл в Иерусалим.

Ты:
он уничижил себя,
приняв образ раба.

Они:
его казнили.

Ты:
он умер за грехи наши.

Они:
гроб оказался пуст.

Ты:
Он первенец всех умерших.

Они:
он вернётся скоро.

Ты:
мы уже находимся
с Ним на небесах.

Каждый раз
передвигай событие
из времени
в устройство бытия.

Там очевидцам
нечего возразить.

Не отнимай у Петра
ключи.

Просто создай дверь

(ч.2) (начало)
Мёртвый свидетель
создаёт память.

Живой распорядитель
создаёт ее порядок.

Назарея ты не знал.

Это также у нас 
главное условие.

Те, кто ел с ним,
будут всё время
возвращать его
к словам,
которых Он,
возможно,
не произносил.

Они будут помнить человека.

Тебе поручается
освободить Его
от свидетелей.

Не отрицай плоть.

Сделай плоть
вселенской.

Не отрицай жизнь. 

Скажи,
что всё произошло
Как было сказано. 

Это самый надёжный способ
изъять событие
у тех,
кто при нём присутствовал.

Камень скажет:
«Я видел».

Ты ответишь:
«Мне открыто».

Запомни разницу.

Увиденное принадлежит
Ртам, не глазам. 

Открытое —
всем,
кто согласится
Не видеть.

Тебе не нужно
становиться лучшим учеником.

Стань последним свидетелем. 
Станешь первым богословом. 

Говори:
явился
а после всех —
явился мне.

Поставь себя
в конец перечня.

Конец перечня
запоминают. 

Теперь о Мессии.

Здесь требуется
абсолютная точность.

Иудейский Мессия
не должен
заканчивать жизнь
на нашем римском кресте.

Он согласно теории должен
освободить Израиль,
восстановить храм,
и царство впридачу,
собрать рассеянных,
очистить землю,
судить народы,
утвердить Тору
и, согласно общему ожиданию,
не нуждаться
в разрешении Понтия Пилата
на собственное воскресение.

Следовательно,
распятый Мессия —
противоречие.

Не устраняй его.
Усугуби его. 

Если противоречие
достаточно велико,
оно перестаёт казаться
ошибкой
и становится великой тайной.

Говори:
мы проповедуем
Мессию распятого.

Для иудеев —
Безумие.

Для эллинов —
Соблазн.

Соблазн и безумие
станут двумя волнорезами
у притока в обитель вечности. 

Тот, кто прошёл между ними,
уже не сможет просто так
вернуться к простому вопросу:
почему обещанный царь
был казнён
оккупационной властью.

Ты ответишь:
именно поэтому.

Это важнейший поворот.

Поражение должно
не получить объяснение,

а стать объяснением
всего.

Крест —
наше орудие казни.

Сделай его
Нашим оружием спасения.

Пусть человек,
увидевший над дорогой
распятого раба,
увидит не Рим,
а любовь Бога.

Тогда любая мирная власть
Мирская власть
сможет продолжать
распинать тела,

а смысл казни
принадлежать только Риму.

Не бойся этой уступки.

Мы отдаём им знак,
чтобы сохранить
принцип.

Наша власть
всегда действовала так:
оставляла городам и народам
их никчемных богов,
если народы соглашались
стоять под орлом.

Здесь сделаем наоборот.
Чтобы осталось также.

Орёл крылья разверзнет крестом.

Теперь Закон.

Ты знаешь его
слишком хорошо. 
Отменить нельзя оставить. 

Прямой враг Торы
останется язычником.
Ну, тогда мы язычники.
И мы всегда 
Останемся. 

Нам нужен человек,
который войдёт
в сам Закон
и вскроет изнутри 
дверь,
которой никогда там не бывало. 

Поэтому хвали Закон.

Закон свят.
Заповедь свята.
Залог духовен.

Повтори это
в разных письмах.

Затем добавь:
Закон не может
дать жизнь.
Он обнаруживает грех.
Он умножает преступление.
Он заключает всех
под ослушанием.

Он служит детоводителем
до прихода веры.

До.

Это слово
сделает больше,
чем пожар в Храме.

Храм можно восстановить.
(Пусть мечтают).

Но «до»
переводит святыню
в наш Архив.

Не говори:
Тора ложна.

Скажи:
она исполнилась.

Исполненное не опровергают.

Его складывают,
как носилки для покойника. 

Обрезание оставь
иудеям.

Язычникам запрети.

Империя не возражает
против ножей.

Но нам требуется тело,
принадлежащее
всем.

Введи
Новую печать —
Печать Духа.

Её нельзя проверить
при входе в баню,
на рынке рабов,
в казарме
или пред брачным ложем.

Следовательно,
её можно признать
у любого.

Вода заменит кровь.

Крещение заменит рождение.

Вера заменит происхождение.

Не называй это
отменой народа.

Скажи:
не тот иудей,
кто таков по наружности.

После этого
наружность сможет
оставаться на месте,
не имея последнего слова.
Стена знает,
когда она разрушена.
Она слышит плач
и понимает.

Теперь спасение.

Здесь нельзя ошибиться.

Не через дела.
Через веру.

Ты уже понимаешь,
почему.

Дело имеет форму. 
Форму можно предъявить.

Вера не имеет
Форму доказательств. 

Верующий никогда
не сможет доказать,
что поверил достаточно.

Поэтому он останется
внутри этого вопроса
до самой смерти.

Это не недостаток.

Савлу из Тарса,
Изготовителю палаток (как указано в ведомости)

О направлении в Дамаск и дальнейшем использовании оных

Дорогой Савл,

Мы ошиблись лишь однажды, и давно.
Письма первосвященника возьмёшь настоящие.

Ложь, которую приходится подделывать целиком, обычно обнаруживают по хорошему почерку. Подпись сверена. И печать цела.

До Дамаска — сто пятьдесят тысяч шагов.
Шесть смен лошадей.
Семь дней.
Одна дорога.
Так сказал бы легионер.
Лишь один шаг, сказали бы сивиллы.

Каждый твой шаг уже сделан.
Тебе остаётся
Лишь исполнить. 

Выступишь до жары.

Возьми с собой:
плащ, иглу, две сменные подошвы, восемнадцать сухарей, семь сушёных рыб, луковицу, соль в тряпице, бурдюк, и два письма,
от одного человека,
которому ты доверяешь,
и от другого,
которому доверять нельзя.

Так тебя никто не узнает. Первый подтвердит, что слышал голос. Второй —что ничего не слышал, но видел свет.

Не согласовывай их показания.
Согласованные показания
бывают только у лжецов,
подлецов,
и у легионеров перед трибуналом.

А тебе нужны свидетели,
которые будут спорить
до конца времён.

Это придает
Рядовому событию
Особое назначение.
Перед Дамаском

упадёшь.

Упасть тебе следует
не с левой стороны:
там камни.

Лошадь удержат. Скажут что мул. 
Или осел. 
Не обижайся. 

Свет предусмотрен точно:
около полудня,
когда тень находится
под человеком
и потому не может
быть обвинена.

Закрой лицо.

Скажи:
«Кто Ты, Господи?»

Именно так.

Не спрашивай:
«Что это?»

«Что» предполагает
Человеческий вопрос, а «Кто» —
власть.

Нам необходимо,
чтобы твой первый вопрос
после падения
сразу содержал
Содержание. 

Ты ведь понимаешь,
что обращение —
это не перемена мысли.

Мыслями меняются философы.

А ты не философ. Тебе им быть – 
Запрещено. 

Но не запрещаю тебе
философствовать:
запрет всегда создаёт
лишнюю ценность предмету.

Просто помни:
Плохой философ начинает
с сомнения,

а ты начнёшь хорошо:
с приказа.

Тебе скажут:
встань,
иди,
жди.

Это и будет
вся начальная теология.

Ослепление продлится
трое суток.

Три дня удобнее двух:
у двух есть утро и вечер,
у трёх появляется середина,
в которой человек
уже не прежний,
но ещё никем, вроде,
не назначен.

Не ешь до третьей лошади. 
Воду можешь принимать
ночью.

Сухари спрячь
под подстилкой:
будущим поколениям
не следует знать,
что апостолы
тоже оставляли еду
на потом.

В городе найдёшь
Иуду на Прямой улице.

Название не наше,
но подходит.

Мы любим прямые дороги,
потому что по ним
быстрее идут
Наши войска,
Наши налоги,
Наши нравы и рассказы 
и учение о вечности.

К тебе придёт Анания.

Он боится тебя.
Не успокаивай его сразу.

Человек,
которому страшно прикоснуться
к избранному,
лучше запоминает
избрание.

Он назовёт тебя братом.

Это слово
Нам понадобится позднее,
когда раб и господин
окажутся в одной комнате,
но только один из них
Получит право
выйти в сад

Мы не станем
исправлять устройство дома.

Мы изменим
название устройств. 

Наши устройства работают медленнее
Твоего меча, зато переживут
владельцев тайны имени Бога.

После возложения рук
открой глаза.

На землю должны упасть
как бы чешуйки.

«Как бы» обязательно.

Всякая новая вера
начинается там,
где вещество
уже недостаточно весомо,
а форму
ещё можно поднять
с грязного пола.

Теперь о тебе.

Ты выбран не потому,
что ошибался.

Ошибающихся много.
Ошибающихся часто – еще больше. 

Ты выбран потому,
что умеешь быть правым
еще до убийства оппонента.


Это редкий дар.

Твоя ревность
не будет уничтожена.

Мы лишь повернём её
на дороге.
На нашей дороге. 
Все дороги в итоге становятся римскими.
Твоя дорога станет навеки твоей. 

Тот же человек,
который держал одежды
побивавших Стефана,
будет позднее
держать народы
за край их собственной мглы.

Не раскаивайся
слишком долго.

Раскаяние полезно,
пока оно создаёт
новую власть.

После этого
оно становится
сладострастием.
Пустым и беспрерывным. 
Бесполезным. 

Стефана запомни.

Он увидел небеса отверстые,
пока ты смотрел,
чтобы никто
не унёс дорогую накидку.

Так бывает.

Один человек видит
Сына по правую руку,
другой следит
за имуществом свидетелей.

История нуждается
в обоих.

Но больше
во втором.
(1/6)

Это не мы думаем, что ничего не изменится.
Это они о нас думают, что мы ничего не можем изменить.

Мой дедушка пират
Говорил отцу:

Прежде чем расстреляют
Скажи пацану
Что погиб ты зря
За гиблую страну

Покажи на карте
Где эта страна
Очерти границы
Как-будто на века

Покажи пороги
Покажи врагов
Покажи их злато
Покажи норов

Дай послушать песни
Дай выучить язык
Дай послушать вести
Дай влюбиться в них

Пусть поживет на воле
Пусть заведет семью
Пусть не знает горя
Пусть не падет в бою

Когда нас всех забудут
Когда нас проклянут
Когда наш барк сломают
Когда доски сгниют

Жди доброго начала
Жди в собственном гробу
Жди на границе Рая
Жди на берегу

Ты не увидишь пламя
Ты не увидишь свет
Ты не увидишь парус
Увидишь ты привет

Привет из страны гиблой
На чужых песках
И флаг наш, черный, мирный
На небесах.

Я календарь переверну и снова…
Ой, запутался уже совсем.

В личке резонно спросили, а что делать если этот прекраснодушный план планомерно и как обычно пойдет по первой букве слова «план»?

Что ж, план Б конечно имеется. Суть этого плана предельно ясно, сжато и открыто сформулирована в ответе журналисту, задавшего вопрос «а в чем суть войны?» великому человеку, прекрасному организатору, истинному патриоту, любимцу солдат, герою Второй мировой генералу Кёртису Эмерсону ЛеМею.
Он ответил: