То же касается и «Изречений царей и полководцев», которые хотя и попадают вместе с кодексом Vindob. phil. gr. 129 на Запад несколько ранее, уже в нач. XII в., однако, как сообщает Ф. Бекки, оказались замечены лишь ок. п.пол. XV в., когда появился латинский перевод.

Впрочем, возможно, что Херонейца монголам могли напрямую передать несторианские монахи? ведь им был известен сирийский язык (впрочем, Рубрук утверждал обратное), на который, согласно А. Риголио (2013), ок. V–VI вв. были переведены ещё как минимум три «Моралии» (одна из которых, правда, приписана ему ложно). Однако «Изречений…» не встречается и среди них, — а кроме того, их «перевод» с оригиналом обошёлся мягко говоря вольно, например опустил все личные имена, обратив Ксеркса просто в «персидского царя», Аркесилая — в «философа», а великого понтифика Спурия Минуция и вовсе в «судью». Тем самым апофтегмы стали гномами, и намеренного подражания Александру бы не получилось в любом случае. Да и достаточно вспомнить, в каком виде через них до монголов дошёл роман об Александре…

В нашем случае сходство, впрочем, объясняется и иначе: ведь искомая фраза встречается у Конфуция (VI–V вв. до н.э.) задолго до Плутарха: «Как на небе не бывает двух солнц, так у народа … двух ванов-правителей». Оттуда её авторы «Юань ши» явно и заимствовали, а всё сходство — чистой воды совпадение. Правильно?

Объяснение это, пожалуй, даже слишком хорошо — а ведь хороший детектив (которого, как я уже замечал, дотошный историк и должен напоминать) принципиально не верит в совпадения. Кроме того, он склонен обращать особое внимание на то имя, которые встречаются уж слишком часто — даже если при этом у этого подозрительного типа и находятся каждый раз отличные отговорки, почему он попадался на месте преступления. Хотя зачастую такого в итоге и приходится отпустить за недостатком улик, всё же он уже никогда не выходит из поля зрения следователя. Тем более если, как и в нашем случае, все нити ведут в одну сторону.

Впрочем, авторам «Юань ши» Плутарх доступен явно не был, это понятно уже по представлениям той эпохи об Александре. Так, «Описание варварских народов» (нач.–сер. XIII в.) сообщает лишь о том, как некий Цзугэни выстроил сторожевую башню высотой более 600 м, которая с помощью гигантского зеркала издалека обнаруживала врага.

Всё меняется лишь после появления в Китае иезуитов, и в нач. XVII в. местные наконец впервые узнают о другом Александре — точнее, Лишань ване, при восстановлении образа которого Маттео Риччи и его последователи уже опираются на Плутарха (правда, лишь «Жизнеописания») и Курция Руфа. При этом, как сообщает Ф. Ялян (2023), уже сам Риччи для составления соответствующих трудов немало времени посвятил чтению конфуцианской литературы. Интересно однако получается…

Хотя всё это можно было понять уже из нашего прежнего краткого экскурса в историю легенды об Александре на Востоке, Камола ещё раз указывает на растущий в последние десятилетия скептический настрой исследователей в отношении того, что нам сообщают персидские историки. Как он отмечает, из их сочинений можно узнать не столько о периодах, о которых они сообщают, сколько о политическом контексте, в котором были созданы.

Касается это и ключевого труда, на который уже с нач. XIX в. вся европейская историография привыкла полагаться при обращении к событиям монгольского завоевания: речь идёт о написанном после 1309 г. «Джами ат-таварих», иначе «Сборнике летописей». В наши дни по значению он идёт сразу же после «Сказания», и вместе они далеко обходят всех тех, кто следует далее, при этом страдая схожими заболеваниями: ведь этот труд, согласно Камоле, также представляет собой «литературно-исторический гибрид».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 13/18 ⤴️➡️