Ан-Насави в 1242 г., ранее которого таких сведений просто не существует, описывая дипломатическую манеру монголов ок. 1218 г., также не упоминает намерений монголов по покорению мира. Да и сам титул «Чингисхан», который принял человек по имени Темуджин, согласно актуальным представлениям, вовсе не означал, как прежде считалось, «Потрясатель Вселенной».

Т. Олсен (1989) убеждён, что «прежде кампании в Хорезме монголы не выдвигали претензий на мировое господство. На тот момент времени Чингисхан, кажется, вполне довольствовался установленной им властью над восточными степями и северным Китаем». Победа в Трансоксиане, однако, всё меняет, и «монгольская дипломатия по тону и содержанию отныне высказывает заметно иной набор политических стремлений и самовосприятий. Теперь от любой иностранной державы ожидается подчинение … строящейся Монгольской империи. Те же, кто отказывался или уклонялся (procrastinated), полагались порочащими … небесный мандат … и наказывались соответственно».

Поскольку этот мандат — вообще-то понятие китайской политической метафизики, логично было бы ожидать, что именно после завоевания Китая (1211–1215) у монголов появляются соответствующие амбиции. Однако этого мы не наблюдаем, а кроме того, так до сих пор и не ясно, включало ли вообще их понятие «тянь-ся» претензию на власть над всем миром. Тем более не может быть дело в романе вне зависимости от его версии — ибо тогда искомый настрой был бы присущ монголам с самого начала.

А. В. Майоров и С. Поу (2024) также убеждены, что монгольская «идеология господства над миром … возникла во время или непосредственно сразу после завоевания Хорезма» (1219–1221), ведь такого мнения придерживался уже фра Юлиан, доминиканский монах, посещавший в 1237 г. Русь. Он замечал по поводу Чингисхана, что именно из победы над Хорезмом «он вышел дерзновенным, и, возомнив себя сильнейшим в мире … принялся нападать на страны, стремясь покорить весь мир». Позднее Юлиан даже высказал свое знаменитое предупреждение о том, что монголы «намерены … покорить Рим и дальше Рима».

Согласно Ю. Полу (2022), когда в 1210 г. хорезмшах Мухаммед II сокрушил своих соседей каракитаев, иначе кара-киданей, данником которых прежде был, он тем самым как бы вывел свой статус на совершенно новый уровень. Это событие привело к его решению принять новые титулы, «целью которых», пишет Пол, было «продемонстрировать свою претензию на власть над миром». Один из них звучал как Iskandar-i thānī — «Второй Александр», и под этим именем Мухаммед даже изображался на монете того времени.

Как мы помним, такой «второй» он был уже далеко не первый — однако, в отличие от предшественников, шах мог подкрепить свою претензию также владением немалой части бывшей империи Александра, включая Иран. Отняв эти земли, монголы с ними заполучили и амбицию, возводимую напрямую к македонцу: теперь им онтологически как бы «разрешалось» завершить его план дойти до «Последнего моря». Однако будет не совсем корректно сказать, что этим они просто наследовали великому, но скорее оказались парадигмально подчинены его нарративу: вынужденные отныне следовать за кумиром шаг в шаг, монголы далее неотвратимо обрекают построенную ими империю разделить судьбу александровой. При желании этим можно объяснить даже ситуацию, когда они аналогичным образом «поворотили коней» на самом пике своего завоевания, не сумев сломать четвёртую стену.

Всё это тем менее удивительно, что, согласно О. Латтимору (1940), кочевники всегда находились в структурологической зависимости от своих соседей-земледельцев, из чего следовало преобладание в степном мире циклических тенденций над эволюционными.

Новый настрой монголов, уверен Джексон, особенно заметен в ультиматумах, которые в 1245–1255 гг. от этих кочевников получили европейские правители. В том, что достался папе Иннокентию IV через его посла Карпини, новый каган Гуюк заявляет: «Силою бога [Тенгри?] все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам».

#iskander
⬅️⬆️ «Les conquêtes mongoles n’ont pas eu lieu, или О возвращении македонца», 11/18 ⤴️➡️