Как замечает Р. Авенс (1977), «современная цивилизация предоставляет неадекватные возможности для индивидуации теневого архетипа, поскольку в детстве наши животные инстинкты обычно наказываются родителями». Подавленная же Тень проявляется только патологически, время от времени болезненно прорываясь через выставленные барьеры.

Этой проблемы для древних, похоже, не существовало. Ведь они не только не подавляли, но и требовали от молодняка *kóryos ни в чём себе не отказывать, когда дело касалось тёмных устремлений. Согласно М. Ф. Корецкой (2014), от него ожидалось «мародерство, сексуальное насилие, бессмысленное убийство младенцев, разного рода надругательства над трупами» и т.д., в общем, «нарушение … всех табу». В конце своего пути личность, вовремя «перебесившись», окажется гармоничной и познавшей себя со всех сторон, став повелителем обоих миров.

По всему выходит, что добро оказывается конформистским послушанием, зло же — нарушением порядка и вызовом нормам. И действительно, подтверждает Ницше, «в глубокой древности „злой“ означало то же, что „индивидуальный“, „свободный“, „самовольный“, „необычный“», поскольку «нравственность есть не что иное, как слепое повиновение обычаям». Он замечает, что «новое … при всех обстоятельствах есть злое, нечто … силящееся ниспровергнуть старые межевые знаки и старые формы», и «лишь старое остается добрым». Вот почему Батай убеждён, что «выбор в пользу зла — это выбор в пользу свободы», тогда как даже самые мягкие формы обратного лишь «суть вольности в рабстве».

Кем-то вроде надсмотрщика над рабами типичный супергерой, например, тот же Супермен, как правило, и является: легко увидеть, что это охранитель, который готов лечь костьми, но не позволить нарушения установленных порядков, буквально являясь, таким образом, тем, что называется useful idiot. Ведь его основная деятельность — откровенно полицейская: он, как говорят в определённых кругах, «живёт по мусорскому закону», насаждая его, каким бы тот ни был и исповедуя совсем не утилитаристскую мораль. Злодеи же, которым он противостоит, потому и называются таковыми, что пребывают «в отрицалове», поступая иначе, нежели принято — как следствие, их одних и можно назвать обладающими субъектностью. В тех же редких исключениях, когда Супермен всё-таки берётся за радикальный пересмотр устройства общества, он ожидаемо резко перестаёт быть положительным персонажем — как, например, в комиксе Injustice. Итак, тут дихотомия добра и зла сводится к той, которой оперирует Санта-Клаус, признающий лишь два типа детей: nice и naughty.

Любопытно, что по этому критерию злом будет и наука, которая извечно бросала вызов устоявшемуся мнению, — собственно, ещё и потому в роли противников в комиксах так часто выступают разнообразные «сумасшедшие учёные» либо жертвы их экспериментов. Похожая ситуация обнаруживается и в фэнтези: какой-нибудь Мордор символизирует, что бы там ни думали некоторые, вовсе не Совдепию, но всё ту же родину автора, Англию, просто уже не ту, что прежде, но бесповоротно, на взгляд автора, испорченную научно-техническим прогрессом и промышленным бумом. Противостоит же ему в первую очередь зелёная идиллия Шира, застывшая в неизменности.

Если же развивать это размышление ещё далее, то и сама жизнь оказывается злодеянием, ведь она полна движения и изменения, вечно ищет нового, эволюционирует, по определению трансгрессивна. Отсюда неудивительно обличение некоторыми христианами самой светскости как явления как вотчины дьявола, от которой следует спасаться в монастыре. Regretter le monde, c’est regretter le diable.

⬅️ «Слово о воинах света и добра», 3/5 ⤴️➡️