Оригинальный автор понятия «деконструкция», Деррида (2007 [1972]), замечал, что дихотомии зачастую бывают асимметричны, не равны между собой, и «один из двух членов главенствует над другим (аксиологически, логически и т. д.)», а другой ему подчиняется. Так, небытие обычно понималось как отрицание бытия, не-бытие, и только Демокрит уравновесил их, впервые заявив, что «бытие (δέν) [существует] не больше, чем небытие (μηδέν)». Это, согласно Плутарху, «означало только то, что пустое пространство существует … как самостоятельная сущность».

Вот и зло зачастую по-платоновски и по-христиански осмысляется лишь как отрицание добра, отсутствие его, privatio boni. Хотя бы чисто семантически: например, во французском оно обозначается словом mal, которое нередко становится приставкой-отрицанием в словах, превращающихся тем самым в антонимы. Evil, в свою очередь, этимологически тесно связано с übel, означающим незаконную трансгрессию, нечто вроде греческого хюбриса. По-настоящему же автономно зло разве что у того же маздаизма, где на равных борется с добром, а иногда даже его одолевает — что куда ближе настрою фэнтези или даже человека в принципе. Оттого и в массовом сознании могущество и роль того же дьявола куда значительнее, чем это допускают догматы христианства.

А вот для древнейших индоевропейцев эти явления были не совсем дихотомией — или, точнее, не такой, которая неразрешима. Как уже подробно рассматривалось, в компаративистике, начиная с Ж. Дюмезиля (1929), их общество принято делить на три группы, или функции, из которых нас интересуют лишь две, находившихся в диалектическом противоречии. Как замечает П. К. Кершоу (1997), «юношество *kóryos … во всём противоположно мужчинам *teutá», и, в то время как последние строго следовали традициям и вообще всякому заведённому порядку, для первого состояние бунта против устоев было естественным и перманентным. Кроме того, подобный организованный максимализм у них сопровождался временным отказом от оседлой жизни, которой они, напротив, активно угрожали набегами и грабежами. Таким образом как будто бы возможно «добро» отождествить с цивилизацией, «зло» же — с номадическими наклонностями, что укладывается и в классическое восприятие этих явлений.

Не секрет, однако, что для юноши нормально со временем переставать быть таковым, а для представителей *kóryos, соответственно, естественным образом переходить в *teutá. Из чего следует, что зло здесь — это временное состояние, обрекаемое на переход в добро самим Хроносом. Этот процесс, если к нему присмотреться, оказывается столь изящен и выверен, что удивляться приходится лишь тому, почему от него отказались. В отдельном исследовании уже приводилось мнение Д. Энтони и Д. Брауна (2019), что период подобной «дикой» жизни помогал юношам избежать в будущем ПТСРа, поскольку психологически и онтологически они тогда снимали с себя всякую ответственность за смертоубийство.

Однако всё ещё глубже, и период в облике *kóryos в целом можно назвать способом полной и тотальной интеграции т.н. Тени — понятия юнгианского психоанализа. Р. Демос (1955) приводит его классическое определение, замечая, что тот набор ожиданий, которые общество предъявляет к личности, будучи ей приняты, «представляет собой то, что Юнг называл persona»: так назывались маски, которые использовали античные актёры. «Человек … должен выглядеть хорошим (good) … и для того подавлять свои злые (evil) импульсы.

В этих условиях вырабатывается личное бессознательное», в которое изгоняется всё неприемлемое, запретное, совместно и представляющие собой ту самую Тень. Если она «игнорируется … возникают проблемы в форме неврозов. Мудрость заключается в том, чтобы признать свою Тень … [воспринимая её] как неотъемлемый компонент личности, с которым индивиду необходимо прийти к соглашению … [после чего она] становится дружественной и созидательной силой».

⬅️ «Слово о воинах света и добра», 2/5 ⤴️➡️