Впрочем, есть и исключения. Так, И. Вуд (1994) ни во что не ставит ключевые источники по истории Меровингов, сообщая, что «было бы самообманом (delusion) полагать, будто Григорий Турский … является надёжным свидетелем», зато без сомнения нередко выступает в роли фальсификатора — хотя, конечно, «он и не настолько откровенно предвзят и сомнителен, как „Мецкие анналы“». Как результат, относительно этой эпохи «зачастую невозможно в точности быть уверенным в том, что именно произошло или когда это случилось».

О. Л. называет «самым бесцеремонным» обращение «средневековых историков с фактами, которые ими извращаются или даже выдумываются … свою политическую или иную тенденцию историк раннего средневековья проводил преимущественно путем сочинения нужных ему данных». Причём позднее ситуация стала не лучше, а просто менее топорной: как говорит Вайнштейн, «в связи с историографией XII и последующих столетий» мы можем говорить уже «об относительно умелой фальсификации истории».

Здесь мы наблюдаем разительный контраст с эпохой, когда Цицерон требовал от историка одинаково убояться солгать и сокрыть правду. И действительно, «по фактическому содержанию, по форме, по технике обработки и подачи материала средневековые исторические произведения стояли … бесконечно ниже античных образцов», подтверждает Вайнштейн. «Эти произведения заполнены, прежде всего, различными чудесами, легендами, нелепыми измышлениями … [которые] хронисты [имели обыкновение] выдавать … за истину, не заботясь о критической проверке самых невероятных данных и … не подвергая их ни малейшему сомнению».

В случае же древних скептически воспринимает легенды и мифы уже один из первых логографов Гекатей, который начинает свой труд со слов: «Я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажется». Вот и Павсаний, «начиная … описание … смотрел на все эти предания эллинов в лучшем случае как на легкомысленные и глупые рассказы», убеждённый, что «рассказывается … многое … неверное … людьми … которые все, что они в дни детства слышали в хорах и в трагедиях, считают за истину».

Наконец, Дионисий, повествуя об истории Ромула и Рема, называет общим местом в среде его коллег убеждение, «что историческому сочинению не пристало ничего из мифологических россказней», отчего все они «насмехаются … над ручной волчицей, которая дала детям свои сосцы, как над полной нелепицей». Как легко заметить, этим людям присуще в точности то же восприятие легендарщины, что и нам (подробнее об этом рассказывается в тексте про магию).

В Средние же века мы видим противоположное отношение. Согласно Вайнштейну, «по части объяснения исторических событий все дело сводится к тому, что „бог покарал“ такого-то за грехи, и он потерпел поражение либо умер, и т.д.» — т.е. тому, что он характеризует как «убогий провиденциализм». В то же время «попытки реалистического подхода к событиям представляют крайне редкое исключение» (1940). Г. фон Зибель (1885) убеждён, что люди тогда вовсе «не имели представления об исторически обоснованном суждении … исторической реальности … даже намека на критическое рассмотрение … фантазия всюду преобладала над рассудком».

Отношение же это идёт от (Блаженного) Августина Аврелия, который писал: «Мы опираемся в истории на нашу веру и на авторитет бога и убеждены, что все, противоречащее этому, безусловно лживо». Вайнштейн (1964) отмечает, что «эти слова как бы предвосхитили господствовавшие на протяжении целого тысячелетия после Августина отношение к истории и к исторической истине». 

Впрочем, деградация случилась не сразу, и какое-то время прежняя образованность, к которой принадлежал и Аврелий, ещё держалась. Лишь «сo второй трети IX в. наступает заметный упадок историографии. Язык историка становится грубым и неправильным, изложение путаным; исторический кругозор авторов снова резко суживается: часто они ничего не знают … о том, что делается за пределами их области».

#mediev
⬅️⬆️ «О ничтожности Средних веков и их „вечном возвращении“», 7/14 ⤴️➡️