Уже сами греки прекрасно понимали, сколь необходимо σχολή для рождения науки: так, Аристотель убеждён, что «математические искусства образовались … в области Египта, ибо там было предоставлено классу жрецов время для досуга». Тем он, замечает А. И., «проецирует в Египет (как мы теперь знаем, безосновательно) греческое отношение к знанию как к самостоятельной ценности». Вот и «возникновение теоретической астрономии Аристотель … объясняет … не практическими потребностями, а удивлением и любознательностью».

Польза науки проявляется лишь в долгосрочной перспективе, сразу она не очевидна, — и потому в условиях, когда господствовал недалёкий разум, не обвыкший мыслить наперёд, её возникнуть просто не могло. Только грекам пришлось преодолеть это состояние по умолчанию, присущее, по Зайцеву, «всякому, так сказать, нормальному обществу». Кроме того, сам тип подобного мышления, modus operandi которого заключается в оспаривании и низвержении норм и устоев, по определению опасен: «Польза от философии не доказана, а вред очевиден», как сказали у нас в 1849 г., удаляя эту дисциплину из университетского курса, увидев в ней источник крамолы. В большинстве обществ готовый набор представлений о реальности сурово навязывается, а любое отклонение от них «ставит нарушителя перед угрозой утраты связей с обществом или даже прямой расправы».

Когда-то и Греция была глубоко в этом смысле «нормальной»: в микенскую эпоху эта цивилизация мало чем отличалась от соседних ей «дворцовых» деспотий, жила во власти традиции. Как замечает А. И., «при сопоставлении быстроты разрушения традиционного уклада со степенью участия тех или иных греческих государств в культурном перевороте мы получаем … весьма определенную картину соответствия»: так, первый философ и учёный вовсе неспроста появился в колониях Малой Азии, куда съезжались бунтари и вольнодумцы. И напротив, «ни в одном государстве античного мира гражданин не был скован такой массой запретов и предписаний … как в Спарте», где, жили, «выражаясь современным жаргоном, „запрограммированные“ на всю жизнь όμοιοι», отчего там и «не имело места участие граждан в общегреческом культурном перевороте».

Конечно, и до греков человечеству было интересно, как работает мир, попытки объяснить его предпринимались испокон веков, однако их ещё нельзя было назвать наукой, помимо прочего потому, что они почти всегда имели мифологический, сверхъестественный характер, — а ведь «ученый должен безжалостно отбрасывать … объяснения, из которых нельзя вывести … доступные проверке следствия, как, например … через деятельность … богов». Собственно, «это различие и ведет нас к дедуктивному элементу в научном исследовании, который, как мы увидим, сложился только в Греции и оказался решающим для формирования научного метода в целом».

Что же так привлекло греков в этом новом методе мыслить? Ведь жило же как-то человечество без него на протяжении тысячелетий? Дело не могло быть в его выгодности — как мы помним, она здесь далеко не очевидна и ощутимо проявляется лишь в долгосрочной перспективе.

Всё дело оказывается в том, что типичный грек не только не стремился быть «нормальным» и «как все», но совсем даже наоборот. О соревновательности древних, великой и неизбывной их традиции соперничать друг с другом, пытаться превзойти, стать наилучшим, первейшим, известно широко. При этом даже по сравнению с другими народами со схожими наклонностями эллины оказываются столь своеобычны, что это в своё время даже вынудило Я. Буркхарда сочинить особое понятие «агональной культуры», — от слова ἀγών, «состязание». Исчерпывающее её описывает следующая строка Гомера: «Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться».

Стремление к славе считается общей чертой индоевропейцев, однако и тут греки превзошли остальных: не было большей страсти для древних, чем обретение κλέος, которая бы при этом была ἀέναον, «немеркнущей» и ἀθάνατος, «бессмертной». Совсем недаром эллины избрали отправной точкой своей истории учреждение Олимпийских игр от 776 г., на которых нечасто давали иной награды, кроме престижа.

Очень скоро спортивное соревнование у греков распространилось и на другие культурные сферы их жизни. Отсюда вытекает и претензия на авторство: если для Востока, сообщает Зайцев, были «характерны либо анонимность, либо попытки приписать авторство памятника какому-то авторитетному лицу», то у греков подписи авторов появляются уже с VII в. Одна из самых же первых таких ещё и сразу полемическая: «Расписал Евтимид … как никогда [не сможет сделать его соперник] Евфроний» Действительно, если на Востоке с предшественниками полагалось не спорить, но на разные лады воспевать, то в случае греков многие сведения о древних авторах, которые до нас дошли, представляют собой нападки на них со стороны потомков. Так, древнейшее же упоминание о Пифагоре является высмеиванием Ксенофаном его веры в реинкарнацию. Как заметил уже Ницше, даже такой почитаемый автор, как Гомер, не был в безопасности, чему причиной было «огромное, страстное желание самому стать на место низверженного поэта и наследовать его славу».

В наши дни т.н. «кухонные разговоры» о предельно абстрактном, не имеющим никакого отношения к жизни обсуждающих, порой служат поводом для насмешки над теми, кто в них участвует — однако они представляют собой противоположную крайность по сравнению с тем, как обстояли дела до греков. Так, «публичные споры … по вопросам, не имеющим отношения к жизненным интересам спорящих», замечает Зайцев, — «явление, незнакомое человечеству до середины I тысячелетия до н.э.». Причём «особенно поучителен контраст с письменностью Двуречья: вся обширная клинописная литература не знает вообще никаких споров как столкновений взглядов и мнений», и, судя по всему, «так же обстояло дело и в древнеегипетской письменности». Ожидаемо «совсем иную картину видим мы в Греции», ведь «систематическая полемика с предшественниками и современниками характерна для греческой мысли уже с VI в.».

Наука вовсе не случайно впервые появляется в цивилизации, столь увлекавшейся столкновением мнений, в результате чего участники постоянно оттачивали умение обосновывать точку зрения. Ведь лучше всего привести такой аргумент, который затем не удастся оспорить, и тем победить раз и навсегда. Как замечает Жмудь, вот и «математики очень быстро убедились, что лишь применение строгого логического доказательства позволяет добиться … неопровержимых и, следовательно, общепризнанных результатов»; ибо «любой скептик мог самостоятельно пройти по всем его этапам и убедиться в его неопровержимости». Тогда как прежний «эмпирический … метод … не обладал такой убедительной силой», а, значит, «был ненадежным средством в достижении успеха».

Хотя де Токвиль в своё время и заметил, что «полет мысли научного гения не нуждается в поддержке: достаточно и того, чтобы ему не мешали», на самом деле, сообщает Л. Я. (2021), «чтобы наука как социальная деятельность сложилась и обрела устойчивость, непрепятствования ... мало. Устойчивостью обладает тот социальный институт, который основан на тех же нормах, что и общество в целом». Потому-то наука не только родилась, но и процветала в Древней Греции, что она являлась плотью от плоти всё тех же ἀγών и κλέος — ведь «с соревнованием ради славы связаны нормы, типичные как для античной, так и для современной науки», уверяет Жмудь, и называет в их числе стремление к признанию за достижения, претензии на оригинальность открытий и борьбу за приоритет в случае спорности авторства.

#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод появился благодаря язычеству и вопреки христианству?», 4/11 ⤴️➡️