Не раз доводилось слышать о громогласных «открытиях», вновь и вновь обнаруживающих, что, оказывается, теорема Пифагора была известна задолго до великого математика. Вот только этот факт не был секретом и для него самого, а его достижением древние полагали вовсе не выведение этой теоремы, но её доказательство.

Ведь наука начинается именно с этого — с тех самых доказательств, которые всем так опостылели ещё со школьной геометрии. Восток, как мы помним, их не знал; так что же такого иного было в греках, что они решили впервые заняться подобным? Зачем, спрашивает Зайцев, «Фалес … стал доказывать геометрические соотношения, которые были давно известны вавилонянам, легко проверяются измерением и до той поры не вызывали ни у кого желания обосновать их? … Почему Анаксимандр попытался создать механическую модель солнечной системы, явно ненужную ни для … календаря, ни для мореплавания?».

В первую очередь дело в том и состояло, что греки презрели тиранию вопроса «зачем?», отказавшись искать в любой деятельности очевидной пользы: в отличие от предшествующих им человеческих обществ, древние не спешили сразу отвергать то, что не имеет явной применимости, нельзя тут же на месте приспособить — но, напротив, порой ценили даже выше. Не привнеси древние в область исследования эту аристократическую склонность, науки так бы никогда не возникло, — ведь является великим заблуждением распространённая убеждённость, будто бы основная цель науки лежит, например, в служении обществу путём совершения полезных для неё открытий. Ричарду Фейнману по этому поводу приписывается следующая фраза: «Физика подобна сексу: иногда дает практические результаты, но занимаются ей не поэтому».

В этом смысле школа и по сей день наследует древним: неправда ли, что многие, кого изрядно утомляла тотальная умозрительность школьного курса, задавались вопросом, как всё это вообще может пригодиться в жизни? Отвечали им обычно нечто в духе, что, мол, благодаря знанию математики тебя как минимум не обсчитают в магазине. Это очень древнее объяснение — и глубоко неверное. Уже Аристотель отбривал его явно и без обиняков: по его словам, подобное «изучают не ради того, чтобы не ошибаться при своих собственных покупках и не подвергаться обману при купле и продаже». Зачем же тогда? Сама постановка вопроса ущербна — ведь «искать повсюду лишь одной пользы всего менее приличествует людям высоких душевных качеств и свободнорожденным».

Подобные объяснения в духе «да это потом в жизни пригодится — не так, так эдак!» — не более чем наивная рационализация за авторством тех, кто понятия не имеет, о чём говорит, — однако также убеждён, что всякое знание нужно преимущественно для дальнейшего зарабатывания на кусок хлеба. Школа, однако, как явление по определению предназначалась исключительно для тех, кто вопрос с хлебом давно оставил за скобками: смысл её состоял в обучении тому, что принципиально не может быть использовано для трудовой деятельности.

Согласно Аристотелю, «все занятия делятся на такие, которые приличны для свободнорожденных людей, и на такие, которые свойственны несвободным», к последним при этом относятся «такие искусства и занятия, которые исполняются за плату»: они «делают тело и душу … непригодными для применения добродетели и для связанной с нею деятельности». Рабочее население к науке и философии, как верили греки, не пригодно по определению: так, Платон сетует, что последняя «привлекает многих людей, непригодных к занятиям ею, поскольку их тела деформированы производственным трудом, а их души искалечены ремесленной (βαναυσίας) деятельностью».

Всему этому, верили греки, место не в школе, где даётся достойное свободного человека знание, но в каком-нибудь реальном училище, где получают иные, полезные навыки. Собственно, термин σχολή, от которого происходит слово «школа», и означает «досуг», «свободное время»: оно относилось к т.н. «демонстративному потреблению», одному из способов показать свою принадлежность к сливкам общества, обозначив, что ты столь богат, что можешь себе позволить получать знание, которое в принципе не может быть ремеслом, чем-то, что может прокормить. Вот и много позднее Античности, в Средние века в большинстве университетов продолжали изучать septem artēs līberālēs, «семь свободных искусств».

#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод появился благодаря язычеству и вопреки христианству?», 3/11 ⤴️➡️