Куда последовательнее и нагляднее Фалес продемонстрировал изобретённый им метод не в случае своей водной гипотезы, но, как мы помним, занимаясь математическими изысканиями: первой доказанной теоремой из всех стала теорема Фалеса. Что же вдохновило его совершить подобный переворот в мышлении? Откуда дул ветер?

«Учителей он не имел», уверяет Лаэрций, «если не считать того, что он ездил в Египет и жил там у жрецов». Ямвлих же и вовсе уверен, что «именно в Египте он и занимался науками», а Прокл насчёт геометрии — что, «съездив в Египет, Фалес впервые перенес эту науку в Элладу». Позднее Порфирий схожее говорил о Пифагоре: «Большинство утверждает, что начала … математических наук он усвоил от египтян, халдеев и финикийцев». На основании этих и похожих сведений и появилась знаменитая концепция Ex Oriente lux, или «Свет с Востока», согласно которой греки попросту заимствовали науку и философию в готовом виде у своих соседей.

Звучит разумно? Ведь как-никак все эти культуры были древними уже тогда, когда греческая цивилизация только расправляла свои крылья. Проблема тут заключается в «перекладывании ответственности»: даже если допустить, что эти дисциплины были заимствованы в готовом виде где-то на Востоке, это не объясняет, откуда они взялись уже там. Похожим образом обстоят дела с различными теориями в духе панспермии.

Кроме того, вышеупомянутые авторы жили много веков позднее Фалеса и Пифагора, более ранние же ничего подобного не сообщают. Благодаря развитию критики источников с XIX в. сейчас уже стало ясно, что эти поздние сведения никогда не основывались ни на каких фактах, но были проекцией в прошлое из времён, когда греческий мир уже сам дошёл, собственно, до всё тех же Египта, Вавилона и т.д., эллинизировав и сделав центрами научной и прочей мыслительной деятельности. 

Итак, заблуждением этим мы обязаны самим древним, которые, согласно Жмудю, верили, что «новому можно либо научиться от другого, либо найти самому. Любая вещь, имевшая самое поверхностное сходство с другой, более ранней, могла быть объявлена заимствованием», что и привело к «очевидной предрасположенности греческой историографии к тому, чтобы отдавать Востоку приоритет в изобретении различных наук». Впоследствии, «усиленная иудейскими и христианскими авторами, выводившими греческую философию и науку из Пятикнижия, эта тенденция не только преобладала в ранний период европейской историографии науки, но и не раз становилась влиятельной в ХIХ–ХХ вв.»

Вот почему «современная история греческой науки может использовать античные сведения о восточных заимствованиях лишь в тех случаях, когда они подтверждаются восточными же источниками или хотя бы не противоречат им», вот только «более чем столетний опыт изучения восточных текстов показывает, что таких случаев было очень немного».

Исчерпывающе на этот счёт высказывался уже С. Я. Лурье (1930?), который замечал, что хотя «факт влияний на раннюю греческую геометрию надо признать несомненным», «существенного значения это не имело», а «логически отчетливая последовательная система доказательств — самостоятельная заслуга греческого гения».

Итак, некие заимствования всё же имели место. Что же перенимали у соседей греки? Да всё ту же математику, астрономию и т.д., но ещё в их крайне «сыром» виде, не преодолевшие пока искомый рубеж — но и только. На Востоке им так и не удалось стать научными дисциплинами, оставшись заточенными исключительно под практические цели. Очень важно понимать эту разницу, ведь совсем не зря существует противопоставление науки и техники, идущее всё от тех же древних: ἐπιστήμη и scientia против τέχνη и ars (stem: art-).

Так, в Вавилоне, по Зайцеву, математика «никогда не содержала доказательств, но лишь задачи и способы их решения», и «в этом проявляется [её] знаменательная противоположность уже первым ... шагам греческой математики». Того же мнения Жмудь, замечающий, что «после более чем столетнего изучения египетской математики нет оснований предполагать наличие в ней чего-либо похожего на теорию или доказательство».

Только у греков, отмечает он же, «впервые появляются постановка проблем в общем виде и дедуктивное доказательство — качества, позволяющие отделить математическую науку от занятий числами вообще … Без учета этого отличия … историю математики … пришлось бы начинать с истории устного счета, ибо критерий, отделяющий науку от донауки, был бы утрачен». Вот и выходит, что «называя греческую геометрию и восточные вычисления одним и тем же словом „математика“, мы имеем в виду разные вещи».

Также и «никакой иной астрономии, кроме наблюдения за звездами для составления календаря, в Египте … не было». Вавилоняне же изучали небесное движение сугубо в астрологических целях, чтобы предсказывать будущее, и даже много позднее «вавилонская астрономия … ни на шаг не продвинулась в познании истинного строения Солнечной системы. Само стремление к этому оставалось ей чуждым».

В то же время «греческая, равно как и европейская наука, стояла совсем на другой позиции. Ее сформулировал еще Анаксагор: „Явления — облик невидимых вещей“, т.е. изучение явлений позволяет проникнуть в суть скрытых закономерностей, которым подчинена природа». Греческие астрономы, сообщает Л. Я., «начиная с Анаксимандра, были в первую очередь озабочены созданием геометрической модели, которая бы отражала истинную структуру космоса» — в виде знакомой нам последовательности планет. В наши дни человек, интересующийся астрономией, в самую первую очередь знакомится именно с такой моделью, — отчего ему может быть и вовсе трудно представить, чем в Вавилоне, так до неё и не дошедшем, вообще занимались.

Не говоря уже о том, что греки принципиально не знали и знать не хотели чужих языков: так, хотя им и было известно «о существовании клинописи, никакого различия между ее видами они не делали, воспринимая … просто как некое „восточное письмо“», да даже «даже в более позднее время нам не известен ни один греческий автор, который бы знал египетский язык и письменность»: так, «нельзя обнаружить ничего египетского в тринадцати книгах Евклида», который почти всю жизнь прожил в Александрии, окружённый египетскими писцами.

Да в общем-то уже Диоген Лаэртский замечал, что «это большая ошибка — приписывать варварам открытия эллинов». Вот и по мнению Ж.-П. Вернана (1965) определить дату и место рождения научного мышления легко: «То был VI в. до н.э., греческие полисы Малой Азии». 

#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод появился благодаря язычеству и вопреки христианству?», 2/11 ⤴️➡️