Freewrite Журнал

История — это бэкграунд, аритмия мира, пульс отстранённого, а потому, априори, интересного, щель в иной мир. Значение истории многократно увеличивается в наш век квазиоткрытости, когда социальные графы, словно тюрьмы Шоушенк и Лефортово, опутывают нашу свободу, указывают нам, что смотреть, с кем дружить, кого читать, кого поздравить с днём рождения, а кого — похоронить. История это то что справа и слева, то, что пытливый мозг припоминает как дежа вю, как подсмотренный случайно поцелуй, как услышанный не специально пароль от входа в аккаунт чьей-то тюрьмы. Ты хочешь туда войти? Хорошенько подумай и только потом делай шаг.

Лето это когда память набирается жизненного сока и впечатлений на всю оставшуюся жизнь, и не важно, где застало тебя это лето, его мгновения — как крупицы золота в ткани бытия, научиться видеть и ловить такие мгновения — есть настоящее чудо и счастье.

Что-то неразличимо прекрасное находил я в этом кипении жизни, её странных проявлениях, неизменно удивлявших меня своими различиями. Казалось бы: все одно и то же, все знакомо и давно должно наскучить, — но нет, стоило мне выйти и окунуться в людскую поступь, как вновь и вновь ощущал я разноголосицу судеб, страстей и поступков. И каждый шаг моей собственной судьбы, замеревшей в ожидании чуда, вдруг словно в унисон начинал биться согласно этому незримому камертону.

Иногда он случайным образом попадал на телепередачи, которые транслировались, кажется, совсем недавно, десять-двенадцать лет тому назад, память ещё цепко держала события тех лет, в некоторых моментах до мельчайших подробностей... и что же? — всматриваясь в лица телеведущих, звёзд, простых людей из массовки, он находил их вопросы, поведение, манеру общения, даже одежду смешными, наивными, даже где-то детскими, инфантильными, несмотря на тему и серьёзность обсуждаемых событий. Казалось бы, всего десять лет, попади он тогда в студию, к ним, наверняка с благоговением выслушивал их реплики и такие умные на слух ответы. Сейчас же рассеянность не покидала его, отчасти она была вызвана смехотворностью тех проблем, о которых говорили с экрана, ему не верилось, что десять лет способны превратить патетику в вульгарность, искренность в выспренность, смех в слезы.
Потом он выключил YouTube и долго сидел перед потухшим монитором. Он представлял себя ещё через десять лет: неужели история вновь повторится и ему снова придётся выключать YouTube, только бы не слышать эту серьёзность, которая оказалась пустым звуком.
Но что если и он сам — пустой звук, бесконечное повторение нелепостей и случайностей, сложившихся в нечто под названием жизнь? Вполне может статься, что кто-то, имеющий ключи к временным воротам, точно также выключает сейчас свой экран, только бы не видеть его, сидящего в неряшливой полутемной комнате, его, снова и снова задающего свои дурацкие вопросы.

#КУБ
#3
На полу операционной, забрызганном кровью и серо-зелеными ошметками, валялась половина отпиленного черепа. Рядом поблескивала фреза и порванная перчатка, тоже вся в крови.
Стянутый ремнями пациент на операционном столе дергался и, кажется, пытался привстать, однако его крепко удерживали фиксирующие ремни, в результате он бился крупными, яростными толчками словно к нему был подведен мощный источник тока.
— Ковалев из отделения для буйных каким-то образом размозжил себе череп, пришлось срочно собирать его по кусочкам, а перед этим ввиду риска обширного кровоизлияния я провел костно-пластинчатую трепанацию… — быстро сказал Рюриков, стараясь не смотреть на пациента.
— И что? — спросил я, подходя ближе и стараясь не наступить на кровь. Однако, я уже заметил причину волнения своего коллеги. У меня похолодело в груди и немного задрожали ноги.
Вращающий глазами пациент увидел меня и замер, он смотрел на меня вверх ногами, потому что я подошел сзади. Я остолбенел, хотел сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Человек на операционном столе пристально наблюдал за моими движениями, как загнанное дикое животное, высматривающее, что же прячет в руках приближающийся охотник.
И все бы ничего, бывает случается так, что пациенты просыпаются во время операции, особенно экстренной, когда нет времени сделать нужные анализы и определить точное количество анестезии. В таком случае решение принимается согласно текущего состояния больного, времени до окончания операции и все такое.
Пациент что-то шептал. Его посиневшие губы двигались медленно, пережевывая, кажется, всего одно слово. Однако вопреки всем законам физиологии, биологии и всех остальных наук вместе взятых, он не мог не то что говорить, он и рта открыть не мог по одной простой причине: у него отсутствовал мозг.

#КУБ 2
Я начал немного не с того. А раз начал не с того, то и продолжу не тем: я знаю, что всем интересно, зачем мне нужен этот куб и каким образом мне все же удалось его тут построить, ведь не поверили же вы в сказку про пациента-шизофреника.
И зря, — все так и есть. Почти. Чтобы далеко не ходить, разве решения наших городских властей часто можно назвать совсем здоровыми? Вот я об этом и говорю: стоит всмотреться внимательнее и все сходится. Дрожащие руки, блуждающий взгляд, потливость, сбивчивость, перескакивание с темы на тему, неспособность вникнуть в проблемы собеседника, полное отсутствие эмпатии, — все это признаки, зачастую неуловимые для обычного человека, неочевидные, но когда я увидел Петра Аркадьевича по телевизору, где он выступал по поводу того, что горожане будут рады, когда снесут их милые сердцу жилища, где они прожили не одно поколение, то сразу понял, как мне поставить этот чертов прозрачный куб туда, где он должен стоять, а именно — в центр города.
Как сейчас помню, год назад, в один из теплых дней сентября, когда находиться в больнице совершенно не хочется, поступил срочный вызов в операционную. Я вообще-то собирался домой, одна из милых студенток была не прочь составить мне компанию, но… все планы в тот день рухнули и привели к развитию событий, свидетелями которых вы являетесь.
Взволнованный Рюриков, дежурный хирург, чуть ли не закричал в трубку:
— Павел Сергеевич, скорее в операционную! Срочно!
Вообще-то Рюриков опытный хирург, да и серьезные хирургические вмешательства в психиатрической больнице проводятся редко, все-таки профиль не тот. Но иногда… крайне редко, бывает. Например, отек мозга или еще что-нибудь. Я не представлял, понятия не имел, что могло вызвать такую реакцию Рюрикова, пока не вошел и не увидел в самом центре большого стерильно-белого зала, под огромным светильником на сложном изогнутом кронштейне очерченный световым пятном круг, выхватывающий тело на операционном столе.
Позднее я думал, что еще пять, даже три минуты и я бы уже летел с щебечущей студенткой в холостяцкую квартиру, где мы предались бы изучению клятвы Гиппократа. Но как всегда, одна минута решает все.
— Что это? — спросил я Рюрикова, который испуганно стоял в дверях операционной, не решаясь подойти ближе.

Я выбил в горисполкоме разрешение на установку стеклянного куба в центре города и с тех пор стал жить в нем, круглосуточно окружённый любопытными взглядами, охочими до чужих тайн, разговорами, зачем мне это было нужно, не умалишенный ли я и не цирк ли это вообще; впрочем, тайн у меня нет, или, мне казалось, что нет: как только я погрузился в прозрачную всепроникающую атмосферу жадного до зрелищ люда, я осознал, как бы ни был я открыт для воплощения своих замыслов, как бы не выплескивал свои скрытые комплексы, всегда остаётся самая маленькая капелька, на самом дне, разглядеть которую я не даю никому. Впрочем, я и сам боюсь взглянуть в глубину себя и даже куб, боюсь, мне не поможет.
Как мне это удалось, построить прозрачный дом посреди центральной городской площади?
Да очень просто — мой пациент, страдающий шизофренией, но тщательно скрывающий свою болезнь, занимает пост, который занимается выделением мест под строительство. В результате, не без скрипа, мы договорились: я продолжаю его лечить и молчать, а он выделяет мне место для куба.
Моя просьба, не скрою, повергла его в шок, — он приподнял очки, даже чуть-чуть привстал, покосился на портрет Главного, зорко смотрящего со стены и покачав головой, тяжело опустился в кресло. В этот момент со стороны можно было подумать, что это я — пациент, а он мой врач в момент вынесения неприятного вердикта.
Но отказать он не смог.
#куб

— Но как ты пишешь? Расскажи мне, как? Как тебе это удаётся? — Она откинулась на спинку красного кожаного кресла где-то глубоко под землёй в чреве полуночного бара, наполненного мягким джазовым аккомпанементом. — Ведь, это все нужно знать... пройти, изучить... Ведь, ты не можешь все знать?
— Как? — Он не почувствовал ни тени фальши в её тоне, иначе перевел бы разговор в юмор, а то и вовсе промолчал. — И правда, как? Я беру одно слово и нанизываю его на второе, потом третье, одно на другое и так пока мир не разлучит нас... — Он изучал её лицо, маленькую родинку на щеке, завиток волос, игриво спадающий на высокий лоб, и, конечно, глаза... — Например, слабость. В чем сила слабости? — Я бы начал так. — Он на два миллиметра наклонился ближе к ней и заговорил чуть тише. — Сила слабости в поставленной цели. Слабость мечтает проиграть, сдаться, а сила мечтает выиграть, но проигрыш слабости, это и выигрыш, тогда как сила, выигрывая, чаще всего, тут же оказывается побеждённой. Цель этой игры в самой игре... — Он осторожно прикоснулся к её тонким пальцам. — Часто мне кажется, что охотник, опьяненный погоней, упускает из виду, что цель его скрылась из виду и теперь он сам, окружённый незнакомой местностью, стал мишенью хитрых и коварных хищников.
Она как-будто невзначай тоже слегка наклонилась. Они сидели друг против друга, разделяемые черным дубовым стоялом с зеленой скатертью.
— И кто же в конце концов побеждает? — спросила она.
— Когда я пишу, то до самого конца порой не знаю, кто победит. Иногда у истории нет никаких победителей, как нет и морали, читай её вдоль, поперёк, вперёд, назад — смысл её не меняется. — Но он уже знал, зачем она это спросила. Чтобы спровоцировать охотника забраться в самые дебри и проиграть, незаметно, исподволь, убаюкать его внимание ложной беззащитностью, а потом атаковать! — Он улыбнулся. Она тоже улыбнулась, поняв, что он знает.
Поражение стало неминуемым, победа относительной.
Тёплая ночь шелестела каплями прошедшего дождя. Разлитая в полумраке спящего города нега влекла миллионы насекомых к факелам зажженных фонарей.
— В игре должен быть победитель, — сказала она так тихо, что он не расслышал. — Иначе какой смысл...
— Что? — спросил он.
— Кажется, нам пора, — сказала она, указывая взглядом на бармена, протирающего из без того сверкающие фужеры. — Они закрываются.

Я попытался зашифровать ей сообщение, если хотите, послание, в котором объяснил бы, почему мой немой протест не что иное, как форма выражения высшей степени любви, той степени, при которой нет никакой возможности нанести обиду, покоробить, сказав правду, а потому, мне ничего не остаётся, как подавать знаки в надежде, что они никогда не будут расшифрованы, и тем самым, их истинный смысл останется со мной навсегда, как и та любовь, которую я несу, но не могу рационально истолковать.
И тут вы можете заметить, что любовь не может быть рациональна, как не может быть идеально гладких отношений и страдание, если хотите, есть неизбежный спутник страстных и глубоких чувств, клубящихся под безмятежным покровом розовой иддилии и поистине счастлив тот, кто попав в этот безумный водоворот, выбрался из него живым.
Но зачем же мне эти знаки? Зачем я пишу в надежде, что они никогда не будут расшифрованы или быть может, расшифрованы в финале этой истории? Не для того ли, чтобы найти оправдание случившемуся, попытаться дать героям шанс, превратить трагедию в романтическую историю? Как автор, я смог бы так поступить, но смогу ли я поступить не как автор, а как настоящий участник этих событий, смогу ли поверить в сюжет, рисуемый не мной, а кем-то гораздо могущественнее, смогу ли воспротивиться фатуму и переписать предопределённый финал этого странного романа?

Ты снился мне сегодня, Брат... вспоминаю прошлое, погружаюсь в наше детство, общее, безоблачное, беззаботное, временами дождливое и ветреное, разное, но память заботливо проявляет только самое лучшее: словно в легком золотистом тумане вижу нас, удящих рыбу на тёплом море, бегущих домой с уловом, весёлых и счастливых в окружении семьи, мамы, отца, бабушки, дедушки, сестёр, — и нет у нас забот кроме того самого единственного дня, в котором мы находились, мы не требовали и не ждали от судьбы ничего, кроме радости текущего мгновения, его полноты, очарования и легкого дуновения жизни, овевающего наши белобрысые головы. Разве память может быть настолько реальной, что, кажется, стоит протянуть мне руку и я коснусь твоей руки — там, далеко, давно, я почувствую её тепло, а ты удивленно оглянешься, как-будто угадаешь чьё-то незримое присутствие, но никого не увидишь и побежишь дальше, вдоль широкого променада, обожженного ярким южным солнцем, одёргивая пятки от перегретого асфальта, купаясь в журчащем переливе ласковых волн; я вижу, там вдали нам машет мама, красивая, молодая, такая прекрасная и добрая, как и это бесконечное море, вбирающее нас без остатка. Мы бежим туда, к ней, бежим с тобой наперегонки, и знаем, что никто не выиграет и не проиграет, и мы счастливы, счастливы настолько что мгновение, породившее это простое счастье, до сих пор со мной. Где-то в безумной глубине голубого неба кричит заворожённая чайка, она летает здесь уже много тысяч лет, я смотрю на эту чайку, на двух бегущих вдоль моря мальчиков и мне кажется, — все что случится потом, совершенно не важно, это мгновение, подаренное судьбой, живо, оно существует, дышит, бежит и нежно смотрит на нас со стороны. Оно реально.

Совершенно непривычно входить в своё жилище спустя несколько недель, месяцев или даже лет отсутствия: представляясь абсолютно знакомым во всех своих даже интимных деталях, оно, между тем, впускает вас как нового, случайного посетителя, обнажая в каждой черточке до боли знакомых мелочей какие-то новые неизведанные черты и тайны, — так новый любовник или любовница, являя собой одно и тоже сотни и тысячи раз пройденное приключение, тянут магнитом вновь и вновь не внешним антуражем, а новым качеством и новыми струнками бесконечно открываемого вкуса самой жизни.

— Тетушка...
— Что, тетушка?
— Умерла.
— Сочувствую. Ты писал мне о ней, я помню. Умная была женщина. — Лиза посмотрела в окно, пытаясь вспомнить, что же именно писал Глеб про свою тетку. Что-то точно писал, кажется она была математичкой. Она рассеянно кликнула в мессенджера на знак поиска и ввела "матема..."
Тут же поиск выдал несколько результатов. Один разговор пару лет назад она сразу же вспомнила:

«— Глеб, у тебя математику никто не делает?
— Тетушка крутой математик. А что?
— Не могу задачу решить по вышке. Вернее даже, один интеграл в ней. Тройной.
— Какой?!
— Тройной.
— Ну пришли, я скину ей.
... отправляет файл вышка.docx
Через пять минут:
— Лови, готово! Она там пару слов написала, в чем была проблема.
— Спасиб, тетушке, Глеб! Очень выручила!»

— Она же меня тогда с вышкой спасла... Держись, Глеб...
— Да. Спасибо. — Глеб написал «спасибо», не зная, зачем: уместно ли вообще в таких случаях спасибо.
— Она оставила мне ферму.
— Боже, Глеб. И что? Ты же в этом ничего не смыслишь. Коровы, свиньи, куры... Это их кормить нужно наверное... У нас диплом на носу, как ты справишься? — Лиза совершенно чётко уловила аромат скошенной травы, парного молока и густого навозного пара.
Глеб улыбнулся, события последней недели выдались не самыми радостными, учитывая, что тетя была ему по сути самым близким человеком после того, как родители погибли при обрушении дома когда ему было всего четыре года.
— Ты не поняла. Не ферму с коровами. Не с животными.
— Да? А с кем? Со страусами? — И Лиза тотчас увидела этих длинноногих птиц с трубой-шеей и блюдцами-глазами.
— Да нет же. Это другая ферма. Компьютерная. Майнинговая. Про биткоины слышала?
Лиза слышала.
— Да, сейчас все пишут же. Брат на той неделе видеокарту не смог поменять сгоревшую. Сказали из-за огромного спроса дефицит.
— Ну вот, а у тети целая комната этих видеокарт. Оказывается она уже пять лет как зарабатывает на биткоинах. Я сегодня видел эту комнату.
— Она что, дома что ли? Комната эта?
— Не, тетя выкупила подвал в промышленном здании и там оборудовала. Представляешь? И никому ни слова! Все эти годы...
Глеб не стал говорит Лизе, что видел и кошелёк тети с криптовалютами. Вряд ли бы кто-то поверил, что простой учитель математики в школе может столько заработать.
Когда адвокат тети ознакомил его с бумагами и выписками, то Глеб просто не мог поверить своим глазам. Адвокат многозначительно посмотрел на молодого человека и сказал:
— Теперь вы тут главный. Все ключи от кошельков на этой флэшкарте. Пароль в банковской ячейке на ваше имя. Там же копии всех документов и распоряжения вашей тети. Я могу продолжать работать на вас, как работал на Антонину Павловну, если вам будет угодно.
— Конечно, да... — только и смог вымолвить Глеб.

Он отключил сигнализацию, отпер тяжелую сейфовую дверь и шагнул внутрь. Пахнуло стерильным холодом. Вокруг раздавался едва слышный, но мощный шум вентиляторов. Он обернулся, увидел выключатель света и нажал: помещение, оказавшееся длинным, метров на тридцать коридором с металлическими шкафами по обе стороны, медленно проявлялось в постепенно усиливавшемся свете ламп дневного света.
— Это тут, — сказал он.
Лиза стояла позади, потом она медленно прошла за ним, её рот открылся от удивления.
— Это все тетя?.. — спросила она.
Глеб кивнул.
— И это ещё не все, — сказал он, чуть улыбаясь.

Легче лёгкого оказывается самым тяжёлым, на поверку, кажется, что тут такого, выстрел в затылок? — но вот он идёт впереди, а ты позади, вокруг светло, но как-будто и полутьма, сразу не поймёшь, знаешь только — из глазка за вами наблюдают, и шаги, минуту назад бывшие лёгкими и упругими, тут становятся свинцовыми, пути назад нет, не сбежит никто, отказаться нельзя, ослушаться нельзя, поменяться местами нельзя. И кто его знает, где лучше сейчас быть, сзади или спереди. Передний через пару мгновений обо всем забудет, а заднему, между прочим, идти вечером домой и попытаться с этим уснуть. Но уснуть по-настоящему уже вряд ли получится. Шанс уснуть выпадает один на миллион. И сегодня он выпал счастливчику, гордо шествующему впереди.

... и если ты, как нежнейший гурман, открываешь для себя эти строки, срывая покровы с собственного ложа, обнажаешь прежде неизведанные тайны, всегда блуждавшие где-то внутри, осознаваемые тайком, но невнятные и оттого как-будто нереальные, — разве это не является в конце концов тем сокровенным смыслом, который ты ищешь в каждом слове, жадно проглатывая страницу за страницей и находя там, неожиданно, не кого-то эфемерного и расплывчатого, а вполне реального, живого, дышащего, — самого себя.

— Сын, поговори с дедом, напиши ему хоть... завтра такой возможности уже не будет.
— Почему, пап?
— Правительство решило, что интернет используют инопланетяне, чтобы нас контролировать. Завтра все будет заблокировано.
— И как же я буду смотреть мультики?
— Никак. Я накачал сто терабайт, на полгода тебе хватит, а там или нас захватят окончательно или...
— Что "или"?
Отец переключил прокси в черном экране терминала, помолчал, наблюдая за ответом сервера и ответил:
— Или Дуров что-нибудь придумает...
— Пап, Дурову уже сто семнадцать лет... Что он может придумать?
— Другого у нас нет.

О нееее...ееет! рассказ это еще далеко не роман, и даже тридцать рассказов, любовно подшитых в стопочку – это тоже не роман. Роман – это океан, прыжок в который грозит не просто намочить ноги, он грозит почти экзистенциальным выбором – "Быть или не быть". А если такового выбора нет, то не роман это вовсе, а стопочка никому не нужных рассказов.
Страшно?
Очень.
Но выбора нет.

Раннее утро, часа четыре. Сильно и отрывисто кричит птица за окном. Так кричат чайки, но откуда в городе чайки?
Я заставляю себя подняться, одеваю тапки и выхожу в подъезд, хорошо что первый этаж.
Крики чаек усиливаются, кажется, что они готовы влететь в дверь подъезда, которую я сейчас открою.
Я стою перед закрытой дверью в утреней рассветной темноте, так было тридцать лет назад, когда я мальчишкой подымался спозаранку и бежал на Азовское побережье ловить серебряных таранок. Море начиналось сразу за домом, в двадцати метрах — огромное, необъятное, спокойное, утреннее море, замеревшее перед наступлением нового дня.
Чайки кричат, они зовут меня, манят, их голоса так отчётливы, что с каждым новым их вскриком я вздрагиваю.
Моя рука лежит на ручке двери. Сквозь маленькое зарешетчатое окошко ничего не видно — серая туманная поволока, без конца и края: так выглядит сонное море.
Я долго вглядываюсь вдаль, пытаясь уловить взмахи крыльев, услышать плеск волн, тихий говор рыбаков. Глаза слипаются от напряжения. Не открывая двери, я разворачиваюсь и возвращаюсь в постель.
Какая-то чайка пытается образумить меня, но тщетно. Я засыпаю под её гортанный крик.

Ударило мощно. Я собирал вечный двигатель, однороторный, со статором, сердечником и всеми сопутствующими частями, собрал, аккуратно присоединил медные клеммы, закрутил на них концы провода с потрепанной пластмассовой вилкой и не думая сунул её в розетку. Сначала не попал, но со второго раза вилка плавно вошла в пазы.
Двигатель дёрнулся словно живая рыба в руке. Как, как я мог его коснуться? Ведь он предусмотрительно был закреплён на деревянной дощечке! Отвёл взгляд, когда целился вилкой в розетку и, видимо, зацепил.
Раскалённая молния пронзила руку от пальцев до плеча и набухнув, собрав все свои силы, взорвалась прямо в сердце гигантским испепеляющим солнцем.
Я удивленно посмотрел на дрожащий двигатель. Он дергался как-будто от боли, и хотя я ничего не чувствовал, инстинктивно я понял: мой вечный двигатель вот-вот остановится.
Жара разрасталась. Красное облако полыхнуло в глазах, тело изогнулось стрелой и вторая рука, все ещё держащая вилку, самопроизвольно выдернула шнур.
Кино погасло мгновенно.
Я повалился, подкошенный внезапной слабостью. Где-то далеко, за миллион километров, раздался сигнал трамвая. Эта трель звенела в моей голове, пока я падал.
И перед тем как мгла поглотила остатки реальности, я подумал: «В следующий раз точно получится».

Если нет во мне памяти — то как я могу писать? Могу ли я воспользоваться всего лишь одним словом, которое помню совершенно точно и досконально, помню так, как заучил его много лет назад, во времена смуты Калеона, когда все слова вообще были запрещены под страхом смерти; и я, ведомый странным, неосязаемым, но очень настойчивым чувством потери чего-то очень близкого, гораздо более близкого, чем может представиться, в ночь перед зачисткой выделил кусочек памяти и запрятал его так глубоко, что даже самые мощные сенсоры не смогли бы обнаружить там присутствие слова. И я победил.
Совершенно одинокий в немом царстве застывших на вдохе ртов я один понимаю значение выдоха — и если знать то что знаю я, то вполне может хватить и одного единственного слова.
Если я сумею произнести его, то сумею и написать.
Вопрос, — хватит ли мне на это смелости.