Внешняя станция

Но вот что я всё же хотел бы сказать, уважаемый Кобанистанец. Ты же с Кубани, и тебе в каком-то смысле повезло больше, чем многим другим. Потому что у Кубани очень плотная историческая и культурная почва, большая укоренённость людей. То, что на остальной Руси когда-то было во многом снесено сначала монгольской ордой, а потом царской рукой, на вашей земле возродилось заново — в своей особой, самобытной форме. И держалось это во многом благодаря вашему упрямству, упёртости, деловитости, а ещё тому, что в эту общность вливались самые разные люди — с разными взглядами, характерами и судьбами, — и всё же находили способ жить вместе, не будучи загнаны под одно идеологическое лекало.

Да, не всё там было однозначно и красиво. Но где было иначе? И мне ли тебе объяснять, почему и зачем люди уходили из центра на опасную периферию — на Урал, на Кавказ, на Русский Север. Именно там дольше сохранялась культура общинной и военной демократии. Именно там у человека нередко оставалось больше прав, достоинства и пространства для собственного действия, чем у того, кто жил в центре. Там люди чаще привыкали рассчитывать прежде всего на своих, а не на далёкую милость сверху.

Поэтому у Кубани и у человека, который с ней себя связывает, куда больше почвы для народной воли, демократии и чувства собственного достоинства. Не того, которым сверху прикармливают толпу, чтобы потом делать с ней что угодно, а собственного. У тех же, чьих предков веками гоняли с места на место, порой не успевало сформироваться даже то, что они действительно хотели бы защищать и отстаивать, кроме всё более скудеющего имущества.

В этом и заключается ваше большое преимущество. У вас есть на что опереться. Поэтому и поле работы у тебя большое. И вряд ли оно сводится к ожиданию, когда далёкая метрополия однажды смягчится, образумится и выдаст людям удобную форму жизни. Потому я и начинаю отчаиваться, когда даже ты ставишь такие голосования и формируешь такие запросы.

Да не соответствует этим реалиям такое голосование. Это из серии: «а вот если бы дедушка был бабушкой». Дедушка бабушкой не станет. Да и не факт, что бабушка потом не захочет стать царицею морскою. Ты попытался сформировать запрос - ну вот и посмотри, какой он получился. А почему получился именно такой, я уже писал.

Только дело не в том, что сибирские мужики слабые или сильные. Сильные-то они могут быть, да только не тогда когда каждый поодиночке и каждый сам за себя. И либерализм сам по себе этого никак не исправит, потому что он вполне может просто оставить всё как есть: атомизированных людей, предоставленных самим себе. Да, им станет посвободнее, помягче, полегче дышать, но это ещё не значит, что они вдруг станут общиной, коллективной силой и коллективным разумом.

А учиться жить по-другому всё равно придётся в тех реалиях, какие есть сейчас: крутиться, выкручиваться, объединяться, действовать осторожно, чтобы твоей же неосторожностью потом не воспользовались и всё не пошло прахом. Не ждать, что сверху однажды спустят правильную политическую погоду, а наращивать собственную способность действовать вместе.

Вот если бы те самые сибирские мужики были частью сильной общины, ситуация выглядела бы иначе. Даже если бы они не пошли на прямое сопротивление, которое почти неизбежно влечёт за собой нарушение закона, они могли бы действовать организованно: нанять юристов — или уже иметь своих, — добиваться официальных разъяснений, требовать компенсаций, поднимать шум, трезвонить во все колокола, методично действовать на нервы власти и обществу. И это уже был бы не крик отдельного человека, а сильный, громкий и неудобный голос, который резонирует.

Такая община была бы не только коллективной силой, но и коллективным мозгом, действующим в собственных интересах — трезво, хитро, организованно. Примеры этого у нас есть, хотя, как назло, чаще всего из другого этнического и культурного опыта. Правда? А что такое один сибирский мужик? Ну что он может — набить морду другому мужику? Мы же видим, сколько сильных, взрослых, физически крепких мужиков безропотно идут на смерть. Хотя каждый из них, чисто гипотетически, мог бы свернуть шею тому, кто его туда отправляет. Но ведь дело не в физической силе. Значит, решает не она.

И потому мой тезис простой: дело не в либерализме как таковом. Либерализм сам по себе не сделает человека иным, не соберёт рассыпанное общество, не научит его взаимовыручке, дисциплине снизу и коллективному действию. Он может ослабить хватку, но не создаст того, чего нет. А наши реалии дают нам не выбор между хорошей и плохой политической вывеской, а более жёсткий выбор: либо учиться объединяться и жить вместе, помогая друг другу, либо умирать поодиночке — даже без выбора формы собственной смерти.

Ребята, какие реалии - такое и голосование. Что вы предлагаете? Вы против радикальных методов, потому что они не работают + а оно кому-то вообще надо? Масса идет по пути наименьшего риска. Вы же сами и пишите, что население по щелчку пальцев не меняется. И я полностью согласен. Посмотрите видеоролик с крепкими сибирскими мужиками, которые на забой их скота реагируют призывами «сжечь их тоже», «не верим, что это власть, мы ее же выбрали - это провокация иностранцев». Ну и какие остаются варианты? Вариант как в той загадке про два стула. Только сознательный выбор (в не мною заданных, а существующих объективно условиях политической системы) либерального образца президентской власти или авторитарно-изоляционистской будет создавать и тот самый метанарратив на перемены, оттепель и постепенную демократизацию.

Уважаемый Кобанистанец, сама постановка такого голосования уже говорит больше, чем любые его результаты. Ведь людям предлагается не обсуждать меру собственной субъектности, не говорить о законе, институтах, ответственности и самоуправлении, а ответить на вопрос старого русского типа: царь-батюшка должен быть пожёстче иль можно приспустить вожжи?

То есть рамка задана заранее. В ней нет гражданина. В ней есть только верховный арбитр и население, которое просит либо милости, либо кнута. И уже одно это показывает, насколько глубоко мы сидим в консервативной политической оптике. Причём не в смысле бережного отношения к традиции, а в смысле привычки мыслить власть как единственный источник порядка.

Проблема только в том, что люди не понимают: жёсткая или консервативная власть почти никогда не действует как карающий бог, который безошибочно отличает виновного от невиновного. Она всегда действует через конкретных людей, которым делегировано право давить, наказывать и ломать. А люди к такой власти, как правило, морально не готовы. Они очень быстро входят во вкус. Поэтому всякий массовый запрос на кнут обычно строится на наивной иллюзии: каждый голосующий думает, что кнут предназначен не ему, а соседу, нарушителю, врагу, «неправильному». Но это так не работает. Сегодня ты приветствуешь жёсткость как лекарство от беспорядка, а завтра обнаруживаешь, что лекарство работает без разбора. Простой человек, да и политики, которые, возможно, в начале пути искренне желают построить нормальное государство, не понимают, какой ценой обычно оплачивается такой порядок, когда он приходит не через зрелость общества и институций, а через карательную вертикаль.

И в этом месте меня смешит и раздражает либеральная самоуверенность ничуть не меньше консервативной. Либерал часто искренне уверен, что он несёт народу благо. Но кто вообще всерьёз спрашивал людей, чего они хотят — не в терминах идеологических ярлыков, не в формате «ты за большевиков аль за коммунистов», а по-человечески? Люди не становятся субъектными за год, по призыву, по правильному посту или от одного только морального превосходства просвещённого меньшинства. Нельзя прийти к обществу из позиции культурного презрения, объявить себя носителем истины и потом удивляться, что за тобой никто не идёт.

Самое забавное, что многие из этих просвещённых людей внутренне устроены точно так же, как те, кого они ругают. Сегодня они негодуют по поводу авторитаризма власти и безволия народа, а завтра пишут, что с народом, пожалуй, надо бы пожёстче, а то он «в свиней превращается». То есть как только речь заходит не об абстрактном либерализме, а о работе с живым народом, со всеми его недостатками, немедленно просыпается тот же самый маленький царёк, просвещённый дворянчик.

Поэтому беда не в том, что один лагерь хочет кнута, а другой — свободы. Беда в том, что слишком многие по-прежнему мыслят себя не среди людей, а над людьми. Одни хотят правильного царя. Другие хотят правильный народ. И те и другие не понимают простой вещи: общество нельзя ни запугать до добра, ни переделать сверху по чужому нравственному проекту. И всякий порыв сделать это быстро свидетельствует, как правило, не о заботе о людях, а о спешке в овладении властью. Особенно если ты сам не знаешь и не уважаешь тот народ, с которым собираешься работать.

Люди голосуют за прекращение смертей, за возможность просто жить, растить детей и строить будущее. Проблема в том, что всегда находится кто-то, кому нужно больше для себя, и этот аппетит со временем разрастается настолько, что удовлетворить его иначе как за счёт других уже невозможно. Один выбирает для этого либеральный язык, другой — консервативный; кто к чему привычнее, тот тем и прикрывается. А мечта о порядке, переданная в руки хоть либеральной, хоть консервативной власти, — это почти всегда как отдать кур на хранение лисе. И кончается это старой русской бедой: сначала просят царя, потом боятся его слуг, а потом с изумлением обнаруживают, что у них отнимают уже не только покой и достоинство, но и последнюю рубашку вместе с жизнью.

Нельзя без роста себя самого проглотить то, что тебя превышает.

Ну и время... Уже будет хорошо, если удастся насладиться летом и этим простором, ни о чем не думая.

Недавно я делился тем, чем мне запал в душу Джамбаттиста Базиле, создавший «Пентамерон», но в одном ряду с ним находится Корней Иванович Чуковский. И запал он мне в душу благодаря отрывку из воспоминаний Аркадия Райкина, ибо я люблю таких людей и всей душой тянусь к ним.:

Однажды на дачу в Переделкино в гости к Чуковскому приехал Аркадий Райкин. Корней Иванович встретил гостя в саду, они поднялись на крыльцо, и тут, по воспоминаниям Аркадия Исааковича, произошла такая сцена.

"— Вы гость. Идите первым,— сказал Чуковский.
— Только после вас.
— Идите первым.
— Не смею.
— Идите первым.
— Ни за что!
— Ну, это, знаете ли, просто банально. Нечто подобное уже описано в литературе. Кстати, вы не помните кем?
— А вы что же, меня проверяете?
— Помилуйте. Зачем мне вас проверять? Просто я сам не помню.
— Ну, Гоголем описано. В «Мертвых душах».
— Гоголем, стало быть? Неужто? Это вы, стало быть, эрудицию свою хотите показать? Нашли перед кем похваляться. Идите первым.
— Ни за какие коврижки!
— Пожалуйста, перестаньте спорить. Я не люблю, когда со мной спорят. Это в конце концов невежливо — спорить со старшими. Я, между прочим, вдвое старше вас.
— Вот потому-то, Корней Иванович, только после вас и войду.
— Почему это «потому»? Вы что, хотите сказать, что вы моложе меня? Какая неделикатность!
— Я младше. Корней Иванович. Младше.
— Что значит «младше»? По званию младше? И откуда в вас такое чинопочитание?! У нас все равны. Это я вам как старший говорю. А со старших надо брать пример.
— Так подайте же пример. Корней Иванович. Входите. А я уж за вами следом.
— Вот так вы, молодые, всегда поступаете. Следом да следом. А чтобы первым наследить— кишка тонка?!
После чего он с неожиданной ловкостью встал на одно колено и произнес театральным голосом:
— Сэр! Я вас уважаю.
Я встал на два колена:
— Сир! Преклоняюсь перед вами.
Он пал ниц. То же самое проделал и я. Он кричал:
— Умоляю вас, сударь!
Я кричал еще громче. Можно сказать, верещал:
— Батюшка, родимый, не мучайте себя!
Он шептал, хрипел:
— Сынок! Сынок! Не погуби отца родного!
Надо заметить, дело происходило поздней осенью, и дощатое крыльцо, на котором мы лежали и, как могло показаться со стороны, бились в конвульсиях, было холодным. Но уступать никто из нас не хотел.
Из дома выбежала домработница Корнея Ивановича, всплеснула руками. Она была ко всему привычна, но, кажется, на сей раз не на шутку испугалась. Попыталась нас поднять. Чуковский заорал на нее:
— У нас здесь свои дела!
Бедную женщину как ветром сдуло. Но через мгновение она появилась в окне:
— Может, хоть подстелете себе что-нибудь?
Чуковский лежа испепелил ее взглядом, и она уже больше не возникала. А он продолжал, вновь обращаясь ко мне:
— Вам так удобно?
— Да, благодарю вас. А вам?
— Мне удобно, если гостю удобно.
Все это продолжалось как минимум четверть часа, в течение которых мне несколько раз переставало казаться, что мы играем. То есть я, конечно, понимал, что это игра. Да и что же другое, если не игра?! Но... как бы это сказать... некоторые его интонации смущали меня, сбивали с толку.
— Все правильно,— сказал он, наконец поднявшись и как бы давая понять, что игра закончилась в мою пользу.— Все правильно. Я действительно старше вас вдвое. А потому... Я вздохнул с облегчением и тоже встал на ноги. — ...а потому... потому... И вдруг как рявкнет:
— Идите первым!
— Хорошо,— махнул я рукой. И вошел в дом.
Я устал. Я чувствовал себя опустошенным. Мне как-то сразу стало все равно.
— Давно бы так,— удовлетворенно приговаривал Чуковский, следуя за мной .— Давно бы так. Стоило столько препираться-то !
На сей раз это уж был финал. Не ложный, а настоящий
Так я думал. Но ошибся опять.
— Все-таки на вашем месте я бы уступил дорогу старику ,— сказал Корней Иванович, потирая руки..."

Дорогие друзья!

Дабы мои труды не пропали даром, и вы могли продолжать читать мои статьи и изыскания в случае тотальной блокировки Telegram, я создал резервный канал в мессенджере BiP https://bip.ai/join/pentrus.

Будем, аки казаки-некрасовцы, спасаться в турецком царстве-государстве месенджере 😁 Мессенджер BiP похож на Telegram времен его становления.

Поэтому тех, кому интересно продолжать следить за моим творчеством и изысканиями, приглашаю присоединиться к резервному каналу. Зарегистрироваться там мне не составило труда, думаю, и вам тоже.

Кстати, параллельно с Telegram канал «Русский Пентамерон» существовал и на площадке ВК https://vk.ru/club142552309.

bip, bip, bip... Внимание! Внешняя Станция зарезервировала новую геостационарную орбиту вещания — резервный канал в другом секторе галактики (на случай чрезвычайных ситуаций в информационном пространстве). Созданы резервные копии вещания. Если здесь вдруг пропадёт сигнал или наступит цифровой апокалипсис, встречаемся на новой частоте.

Координаты для перехода:
➡️ https://bip.ai/join/externalstation

Как-то раз один человек, наделенный определенными полномочиями, в ответ на мою реплику о неудобствах, адресованную его коллеге, бросил: «Проблемы индейцев ковбоев не волнуют». Я отнесся к этому заявлению спокойно, так как быстро понял, с кем имею дело. Это был классический типаж: ухоженный, подтянутый, самоуверенный нарцисс, который, кажется, сам того не осознавая, успел несколько раз подчеркнуть свой статус. У меня это вызвало лишь недоумение: неужели он не замечает, как нелепо это выглядит?

Но бог с ним. Важнее тут фраза «проблемы индейцев ковбоев не волнуют», и здесь кроется самая большая беда, потому что это — одна из форм рабского мышления. Ведь тот человек не осознавал, что, в сущности, он такой же индеец, как и я. Разве что ковбои покрупнее дали ему поиграть в «ковбоя помельче»: выдали деревянный пистолет, деревянную пайцзу и поставили следить и надзирать над своими же одноплеменниками.

Глядя на него, я понимаю: такие люди связывают реальную свободу с уровнем своего положения в обществе — с полномочиями, позволяющими упразднять блага и свободу одних в пользу других, ну и чтобы ему самому «чуть-чуть досталось». В сущности, с каждой новой карьерной ступенью свободнее он не становится. Он может получить лишь иллюзию свободы за счет других, как бы продлевая вкус жизни тем, что находится в более выгодном положении и может чем-то распоряжаться. Но в итоге он находится внутри Левиафана, который для него есть судьба, и однажды ему подарят наградной пистолет как символ того, где для него на самом деле лежит «настоящая свобода».

В сути своей свобода лежит за гранью выбора между чем-либо. Одна чиновница, конечно, хотела подменить это понятие, сказав, что все запреты — на наше же благо; она подменяла возможность не выбирать тем, что выбора тебе просто не оставляют. Разумеется, в реальности невозможно находиться за гранью выбора. Ты можешь попытаться жить вне общества, навязывающего тебе этот выбор, но тогда ты встаешь перед альтернативой: жить или умереть.

Но, с другой стороны, природа вне общества не навязывает тебе волю. Ей все равно, она не стремится тебя поработить или жить за счет тебя как паразит, поэтому твой выбор — жить или умереть — всегда остается только твоим. И даже если этот выбор ниспослан Богом, это не тот же самый выбор, который дает некто, возомнивший себя Человеком. Тот кто думает, что стал ковбоем, а в сущности своей — как был рабом, так и остался.

Для меня долгое время произведение Стругацких «Понедельник начинается в субботу» вызывало, скажем так, когнитивный диссонанс в общем ряду эволюции их творчества и мысли. Я как бы сам себе возмущался: «Ну шош жеж это такое? Какое-то ребячество посреди серьёзных философских размышлений — это возмутительно!» — думал я сам себе, надув щеки. А теперь, конечно же, с улыбкой понимаю, что, очень часто описывая проблемы общества, я описывал, в сущности, кадавра профессора Выбегалло. Ну и вообще, в целом, я поменял отношение к произведению. Благо у меня хорошая память и, несмотря на первое негативное отношение, всё же оно отложилось в голове до подходящего времени.

Как-то одного знаменитого юбиляра-долгожителя спросили, сможет ли ИИ заменить человека. На что тот ответил: «Нет, ведь у него нет души».

Мне, честно сказать, стало грустно. Столько прожить и в итоге — «нет, ведь у него нет души». Я уверен, что 90% людей, отвечающих так же, просто не знают ответа и используют самый удобный шаблон. И не только потому, что не могут объяснить, что такое душа или человек (кто-то наверняка сможет, но эти версии будут слишком разные).

Весьма вероятно, когда человек говорит «нет, ведь у него нет души», он неосознанно имеет в виду: «нет, ведь в нем нет человеческого начала, нет меня». Но может статься так, что за этим «меня» никого нет, потому что нет понимания, кто это «меня» есть на самом деле. Я и сам не отвечу на этот вопрос исчерпывающе — если бы у меня были все ответы, этого канала бы сейчас не было.

Но меня печалит, что я не слышал ответов иного рода:

«Нет» — потому что с какой стати меня вообще должен кто-то заменять? Разве ИИ и прогресс существуют не ради блага человека, включая меня самого?

«Нет» — потому что творчество, в котором нас якобы может заменить машина, — это прежде всего акт коммуникации. Это способ самовыражения, формирования среды обитания разума и рефлексия. Без этого продукт творчества, а точнее генерации превращается в одностороннее голое потребительство.

«Нет» — потому что на той стороне всегда должен быть Творец. За любым продуктом должен стоять Человек, оставляющий в нем свои уникальные черты, особенности — свой «отпечаток пальца», акцент или интонацию.

«Нет» — наконец, потому что, соглашаясь на замену человека, вы фактически признаёте: «Да, его лучше убрать, чтобы я мог потреблять больше и ярче». Вы не замечаете, как общество превращается в Уробороса, пожирающего самого себя.

На этот избитый вопрос о замене человека стоило бы выставить целый ряд встречных «зачем» и «как». Зачем вообще ИИ должен нас заменять? Тут же последует дежурное: «На благо человека». Но задайте следующий вопрос: а в чем именно это благо состоит? И совпадает ли ваше понимание этого блага с интересами тех, кто вещает от его имени? Боюсь, ответы разочаруют.

У нас большая беда с целеполаганием и осознанностью. И еще большая — с пониманием того, кто мы есть на самом деле. А мифологическая «душа» — это лишь ширма, скрывающая пустоту в ответе.

Человек

В бескрайних просторах пустынной вселенной
Блуждал огонек красоты незабвенной.
Блуждал огонек, не зная прибоя,
Ведь не было брега и не было моря,
И тьма кромешная была лишь вокруг,
Не знавшая света, не знавшая звук.

Не знала она ни звезд небосвода,
Ни лун, что сменяли ночами друг друга,
Ни тверди земной, ни рек и ни брода —
Была лишь пустоты бесконечной свобода.

Вдруг — яркая вспышка вселенной огня!
Раскинулся берег, разлились моря,
Травы зеленеющей разверзся ковер,
Повсюду вокруг — великий простор.
А в кронах деревьев шептались ветра
О том, кто родится,
О том, кто взойдет на престол бытия!

И птицы приход его воспевали,
И звери его простоту привечали,
Лишь мудрая кобра спокойно лежала
И им с нагретой скалы вопрошала:
«Но ведомо ль вам, что сокрыто за ним?
За тем, кто идет, кто нагой к нам прибыл?
Он страстью обуздан своей непомерной,
Узрите! Он слаб, но опасен безмерно!
Узрите, глупцы! Вот он! Грядет!»

Щемящая боль, живое дыханье,
Стекает слеза по щеке с расставаньем,
Горячая страсть, любви яркой счастье,
И радости смех, и грусти ненастье,
Раздоры, и боль, и к крови пристрастье,
То зло, то добро,
То жизнь, то борьба за нее...

Смотри, человек!
Подвластен страстям ты будешь вовек!

Потеряно время, в висках седина,
Куда утекли молодые года?!
Глаза потускнели, угрюмо глядят
Туда, куда память приводит — назад.
Туда, куда детство далекой звездой
Нам светит и манит обратно домой,
Туда, где тепло и сердечный уют,
Туда, где родители любят и ждут.

Ты помнишь! Ты знаешь! Ты видел! Младенца глаза,
Что смотрят сквозь время и в душу — в тебя.
Ты помнишь! Ты видел! В глубине этих глаз
Блуждал огонек, рождающий нас!

История начинается, когда в тождество А = А заползает змея.

Мозг строится как органическая родословная, а общество — как родословная, осложнённая смыслом. Сложный структурный порядок может возникать без единого центра управления, через наследование локального состояния. У людей ведь тоже многое передаётся не постоянным руководством и не директивно, а по цепочке: через уклад, традицию, историю, память, привычные формы жизни.

Ребёнок обычно не получает мир с нуля. Он наследует язык, жесты, привычки, представления о норме, круг связей, даже горизонт возможного. А дальше уже его дети наследуют нечто похожее, хотя и немного сдвинутое. Так постепенно складываются районы, сословные культуры, династии, интеллектуальные школы, даже политические ландшафты. Не обязательно потому, что кто-то всё это заранее спланировал, а потому что близость порождает преемственность. Локальные кластеры воспроизводят порядок через родство, соседство и память состояния.

Порядок в больших системах часто держится не на далёком центре, а на передаче формы через ближние связи. В биологии — через клеточные линии. В обществе — через семью, школу, мастерскую, традицию, среду.

Государственники любят мыслить так, будто порядок прежде всего создаётся сверху. Но история нередко показывает более сложную картину: власть часто не столько создаёт живую ткань общества с нуля, сколько оформляет, перераспределяет и берёт под контроль то, что уже успело сложиться снизу. После распада СССР это было особенно заметно: формальная система разрушилась, но сохранились инфраструктура, профессиональные навыки, социальные связи, административная инерция. Новые элиты во многом опирались именно на это наследие. Похожим образом и в более ранней истории нередко бывало, что пришлые или новые правящие группы встраивались в уже существующие торговые, военные и культурные маршруты, а затем начинали восприниматься как единственный источник порядка. Хотя на деле порядок обычно вырастает из гораздо более глубокой и длительной среды, чем любая конкретная власть.

Так что, возможно, большие системы держатся не только и не столько на далёком центре, сколько на преемственности ближних связей. Центр может многое направлять, ускорять или ломать, но сама ткань порядка чаще вызревает снизу.

Как одна клетка строит целый мозг

170 миллиардов клеток. Каждая — на своём месте, каждая знает свою роль. И всё это выросло из одной-единственной клетки. Как? Десятилетиями учёные считали, что клетки ориентируются по химическим сигналам — молекулярным «указателям», которые подсказывают: ты здесь, значит, становись нейроном такого-то типа. Но у этой теории есть серьёзная дыра.

Химические сигналы слабеют с расстоянием. Для маленькой группы клеток они работают отлично. А вот для миллиардов нейронов в глубине растущего мозга — уже нет. Клетка где-то в толще ткани просто не «слышит» далёкий химический маяк. И тем не менее оказывается ровно там, где нужно.

Нейробиологи из лаборатории Колд-Спринг-Харбор предложили неожиданно простое объяснение. Дело в родословной клеток.

Постдок Стэн Керстьенс приводит наглядную аналогию. Подумайте, как люди расселяются по стране на протяжении поколений. Дети обычно живут недалеко от родителей, внуки — недалеко от детей. Через несколько поколений потомки одной семьи занимают целый район. Никакого центрального планирования — просто каждый держится ближе к своим.

В мозге, похоже, действует тот же принцип. Клетки-потомки одного предшественника остаются рядом друг с другом. Позиционная информация передаётся не через дальние химические градиенты, а через само родство — по цепочке делений. Как выразились авторы исследования: здесь нет «генерала», который командует сверху. Есть локальные группы, которые дробятся и наследуют состояние своих предков.

Команда проверила гипотезу математическим моделированием, затем проанализировала экспрессию генов в мозге мышей и подтвердила результаты на рыбках данио — чтобы показать, что механизм работает в мозгах разного размера.

Авторы считают, что этот же принцип может быть применим к росту опухолей и даже к проектированию самовоспроизводящихся ИИ-систем.

@vselennayaplus

Человеку, расколдовавшему мир ценой разоблачения чудес, не суждено будет оценить юмор Творца: ведь в итоге он сам окажется последним чудом — фокусом, который разоблачил сам себя

Рациональность, доведенная до абсолюта, аннигилирует самого наблюдателя.