Уважаемый Кобанистанец, сама постановка такого голосования уже говорит больше, чем любые его результаты. Ведь людям предлагается не обсуждать меру собственной субъектности, не говорить о законе, институтах, ответственности и самоуправлении, а ответить на вопрос старого русского типа: царь-батюшка должен быть пожёстче иль можно приспустить вожжи?

То есть рамка задана заранее. В ней нет гражданина. В ней есть только верховный арбитр и население, которое просит либо милости, либо кнута. И уже одно это показывает, насколько глубоко мы сидим в консервативной политической оптике. Причём не в смысле бережного отношения к традиции, а в смысле привычки мыслить власть как единственный источник порядка.

Проблема только в том, что люди не понимают: жёсткая или консервативная власть почти никогда не действует как карающий бог, который безошибочно отличает виновного от невиновного. Она всегда действует через конкретных людей, которым делегировано право давить, наказывать и ломать. А люди к такой власти, как правило, морально не готовы. Они очень быстро входят во вкус. Поэтому всякий массовый запрос на кнут обычно строится на наивной иллюзии: каждый голосующий думает, что кнут предназначен не ему, а соседу, нарушителю, врагу, «неправильному». Но это так не работает. Сегодня ты приветствуешь жёсткость как лекарство от беспорядка, а завтра обнаруживаешь, что лекарство работает без разбора. Простой человек, да и политики, которые, возможно, в начале пути искренне желают построить нормальное государство, не понимают, какой ценой обычно оплачивается такой порядок, когда он приходит не через зрелость общества и институций, а через карательную вертикаль.

И в этом месте меня смешит и раздражает либеральная самоуверенность ничуть не меньше консервативной. Либерал часто искренне уверен, что он несёт народу благо. Но кто вообще всерьёз спрашивал людей, чего они хотят — не в терминах идеологических ярлыков, не в формате «ты за большевиков аль за коммунистов», а по-человечески? Люди не становятся субъектными за год, по призыву, по правильному посту или от одного только морального превосходства просвещённого меньшинства. Нельзя прийти к обществу из позиции культурного презрения, объявить себя носителем истины и потом удивляться, что за тобой никто не идёт.

Самое забавное, что многие из этих просвещённых людей внутренне устроены точно так же, как те, кого они ругают. Сегодня они негодуют по поводу авторитаризма власти и безволия народа, а завтра пишут, что с народом, пожалуй, надо бы пожёстче, а то он «в свиней превращается». То есть как только речь заходит не об абстрактном либерализме, а о работе с живым народом, со всеми его недостатками, немедленно просыпается тот же самый маленький царёк, просвещённый дворянчик.

Поэтому беда не в том, что один лагерь хочет кнута, а другой — свободы. Беда в том, что слишком многие по-прежнему мыслят себя не среди людей, а над людьми. Одни хотят правильного царя. Другие хотят правильный народ. И те и другие не понимают простой вещи: общество нельзя ни запугать до добра, ни переделать сверху по чужому нравственному проекту. И всякий порыв сделать это быстро свидетельствует, как правило, не о заботе о людях, а о спешке в овладении властью. Особенно если ты сам не знаешь и не уважаешь тот народ, с которым собираешься работать.

Люди голосуют за прекращение смертей, за возможность просто жить, растить детей и строить будущее. Проблема в том, что всегда находится кто-то, кому нужно больше для себя, и этот аппетит со временем разрастается настолько, что удовлетворить его иначе как за счёт других уже невозможно. Один выбирает для этого либеральный язык, другой — консервативный; кто к чему привычнее, тот тем и прикрывается. А мечта о порядке, переданная в руки хоть либеральной, хоть консервативной власти, — это почти всегда как отдать кур на хранение лисе. И кончается это старой русской бедой: сначала просят царя, потом боятся его слуг, а потом с изумлением обнаруживают, что у них отнимают уже не только покой и достоинство, но и последнюю рубашку вместе с жизнью.