Exit Existence

«Утопленник пытается уволочь новую жертву в море». Торвальд Нисс, начало XX века

В последнее время перечитываю (точнее, больше переслушиваю) на ночь условно детские книги. Которые «детские», наверное, только в том смысле, что многие читали их в детстве. Позволяет оценить, насколько отличается восприятие энное количество лет спустя.

Во-первых, корпус про Нарнию. Когда обращаешься к ним во взрослом виде, очень бросается в глаза, насколько они выпукло прозелитские, особенно в финале. В этом смысле понятно, почему Толкиен критиковал Льюиса за слишком в лоб поданные евангельские сюжеты. Во «Властелине колец» это все, конечно, тоже запаковано, но на порядок изящнее, с куда более сложными слоями и ветками. Кстати, экранизация «Хроник Нарнии» не очень работает: массовое современное кино стесняется снимать то, что для Льюиса было первостепенным, а без этого вся история выглядит наивной и неясно на какую возрастную категорию рассчитанной.

Во-вторых, Даниэль Дефо. Например, «Робинзон Крузо» — это концентрированно новоевропейская история про то, как субъект становится насельником земли. Он перетаскивает с разбитого корабля вещи-инструменты и наряды (не будет же культурный человек ходить на тропическом необитаемом острове без костюма), организует пространство, приручает животных. Если его и посещает тоска, он преодолевает ее, сводя в дневнике плюсы и минусы своего положения. Есть там и абзацы о том, как Робинзон возвращается к вере — то есть, взывает к Богу в моменты особых печалей. Но выглядят эти строки скорее декоративными, что-то вроде отписки в знак соблюдения приличий. Основной центр тяжести — это все-таки адаптация к среде и ее подчинение, и в этом месмеризирующий потенциал истории. Даже если Робинзон где-то косячит, какое-то особое удовлетворение призвана сообщать вся эта инвентаризация послушных объектов: самолепных горшков, самодельных столов, частоколов, каноэ, Пятницы (отученного от каннибализма). В общем, в баунти-рай пришел британский джентльмен и принялся наводить порядок. Хотя, конечно, если говорить об этом сюжете, мне кажется более близкой к реальности трактовка робинзонады Голдинга — «Повелитель мух», в котором вся эта колониальная прекраснодушная история оборачивается первородным хаосом.

Роман Кнута Гамсуна «Голод» трактуют зачастую в драматическом ключе. и понятно, почему. Шутка ли, человеку есть нечего, приходится батрачить словом ради булки с ветчиной. Тем не менее, мне он кажется очень смешным и до смешного же актуальным в контексте описания печалей прекариатного интеллигента, и его же внезапных взлетов свободной мысли.

Летом я всякий день уходил куда-нибудь на кладбище или в парк, где стоит замок, сидел там и писал статьи для газет, столбец за столбцом, и чего только не было в этих статьях, сколько удивительных выдумок, причуд, капризов моей беспокойной фантазии. Отчаявшись, я брал самые отвлеченные темы, эти статьи я сочинял много мучительных часов, и никто не хотел их печатать. Закончив одну, я тотчас принимался за другую и редко приходил в уныние от редакторского отказа. Я старался убедить себя, что когда-нибудь мне повезет. И действительно, по временам, когда счастье мне улыбалось и я сочинял что-нибудь путное, мне платили пять крон за работу, которая отнимала полдня.

Близ Гренсена я встретил Ханса Паули, он поклонился и быстро прошел мимо. Почему он так спешил? Ведь я и не думал выпрашивать у него крону, я даже хотел при первой возможности вернуть ему одеяло, которое взял у него несколько недель назад. Как только я мало-мальски выкарабкаюсь, никто не сможет сказать, что я не отдал одеяла; пожалуй, еще сегодня начну писать статью о роли преступлений в будущем, или о свободе воли, или вообще о чем-нибудь важном и получу за нее по меньшей мере десять крон…

Затем наш герой сдает в ломбард жилет, забыв в кармане свой единственный карандаш. Зато получает возможность как следует перекусить, что восстанавливает его силы и направляет мысли на философский лад.

Вскоре я совсем воспрянул духом; теперь мне уже мало было написать статью на такую простую и нехитрую тему, как роль преступлений в будущем, к тому же это всякий мог сам предугадать, стоило просто-напросто заглянуть в историю; я же чувствовал себя способным на гораздо большее свершение, мне хотелось преодолевать необычайные трудности, и я решил написать сочинение в трех частях о философском познании. Разумеется, я не премину разнести в пух и прах некоторые из Кантовых софизмов…

Кончается эта ветка хорошо: внезапный ночной порыв вдохновения рождает статью, которая приносит вожделенные десять крон. Но призрак поруганного Канта все еще маячит поблизости, хотя по мере насыщения терпимость к кенигсбергскому мыслителю возрастает.

Недавно мне написал молодой человек, охочий до заработка в интернете. Дескать, классный канал (было употреблено выражение «это тема»), но что-то редко ты пишешь (он сразу дал понять, что мы теперь накоротке). А потому давай я буду тебе генерировать контент, пробный текст бесплатно.

Я как раз шла от зубного, где мне удалили сразу две восьмерки. Такие вещи настраивают на игривый лад, своего рода злобное веселье. Так что я предложила ему написать об эстетическом потенциале солнечного ануса у Батая. «5 минут», деловито ответил он. Потом поправился: двадцать. Тут дело серьезное.

С пониманием предмета эстетики у искусственного разума не очень.
Еще иишный текст парадоксально гасит любую трансгрессивность. Разве что только живые спекулятивные реалисты могут справиться с ним в искусстве превратить любую тему в унылую: «с одной стороны… с другой стороны…».

В чем-то нейрослопный господин прав, пишу я редко. И все же удивителен мир, в котором тебе предлагают отдать ведение личных заметок на аутсорс. Причем даже не человеку. А еще все это заставляет с недоверием озираться вокруг. Так называемая теория мертвого интернета — уже совсем не теория, ведь, как говорил поручик Ржевский в одном анекдоте, «некоторые все-таки соглашаются».

Есть у Надежды Тэффи чудесный рассказ «Жизнь и воротник», о молодой особе, которая впустила в свою жизнь модный накрахмаленный воротничок, и с этого началось ее падение. Воротничок потребовал к себе других нарядов. Потом новой мебели (надо же где-то в этих нарядах восседать), а затем и посещения ресторанных кабинетов с нетрезвыми студентами. Все это привело к растрате семейного капитала и большому огорчению для честного мужа.

Рассказ достаточно известный, но недавно подумалось, что он наследует сочинению Дени Дидро «Сожаления о моем старом халате». Французский философ сменил свой старый заслуженный халат на дорогой пурпурный. И тут началось — дамасские шпалеры, сафьяновое кресло, золотые часы, перемена вкусов в живописи. Дидро, по собственным словам, последовал примеру Аристиппа, а не Диогена, предав свою философскую жизнь и прежних товарищей.

В общем-то, это характерное для просвещенческой дидактики бичевание роскоши. Неясно, вдохновлялась ли этим текстом Тэффи напрямую, но история о злонравном предмете гардероба, который тянет за собой сомнительные новшества, кажется очень узнаваемой.

Брезжит в этом какая-то интересная мысль о власти вещей — не в том смысле, что перепотребление это дурно (хотя и это тоже, конечно). Скорее, о том, как вещи обнаруживают свою агентность. Не как в традиционных представлениях об одухотворенности утвари, а, скорее, в духе жадных и суверенных нелюдских акторов Латура. А еще это о том, как целостно и тоталитарно работает «эстетика» — не в классически баумгартеновски-кантовском, а в современном, медийном смысле слова.

Обряды перехода традиционно отмечены ритуальными действиями. То есть, разной регламентированной суетой вокруг колыбели, брачного ложа или гроба. Делается это для того, чтобы оформить дыру, из которой хлещет хаос. То есть, чтобы люди не посходили с ума, сталкиваясь с тем, что можно назвать бытием-к-смерти, реальным, великой пустотой — и так далее, в зависимости от рамки. Например, человек, который занят приготовлением кутьи, не впадает в истерику. Как говорят протестантские матроны, праздные руки — мастерская дьявола.

Я вспоминаю обо всем этом, когда мне приходит мысль не отмечать свой день рождения, замкнувшись в одиночестве :) Со взрослыми людьми, которые в этот день исключительно веселы и ничуть не задумчивы, определенно что-то не так. Да и философ красен черными мыслями. И все-таки хотя бы иногда организовать на день рождения дружеский симпозиум и анкоризироваться распитием вина — это, мне кажется, достойно и праведно. Большое спасибо всем за поздравления!

Вчера отмечался день рождения Александра Готлиба Баумгартена, который считается основателем философской эстетики как науки. Мы все пропустили, потому что в летние дни пергаменты не утоляют жажды — и далее по тексту. Однако это в определенном смысле профессиональный праздник. Баумгартен в числе прочего вводит фигуру "счастливого эстетика", идеального субъекта, который достаточно преисполнился на пути прекрасного познания. Желаю всем нам быть если не счастливыми, то хотя бы иногда успешными эстетиками — в плане познания прекрасного, ужасного и всех прочих категорий, составляющих пеструю ткань реальности.

Чем более «продвинут» способ передвижения, тем сильнее теряется связь между человеком и ландшафтом. Уходит человекомерность, которая измеряет путь дыханием и мозолями, конвертирует локти и ладони в меры длины, продолжает тело в мире, а космос уподобляет телу.

Что-то подобное я имела в виду, говоря о космонавтике, которая человекомерности лишена настолько, что вовсе купирует внутриландшафтное присутствие. Словно на «гравюре Фламмариона» пилигрим добирается до края мира — только за гранью не небесные оси и колеса мироздания, а клаустрофобная теснота, пропитанная запахами скафандра.

Есть и пример поближе: многие в детстве, глядя в окно машины, представляли, как по обочине движется какая-то фигурка, преодолевая препятствия. Может быть, это результат неестественности такого скоростного движения. Своего рода попытка ребенка спроецировать свою телесность вовне и хотя бы в воображении овладеть пространством, превращенным в картинку, стремительно улетающую назад.

Мира можно познать столько, сколько сможешь обойти пешком. Уже высказывал подобную мысль когда-то. Сейчас вот снова в этом убедился.

За праздники в находил километров 50 по Ленобласти и это ведь сущая малость. Я по Ленобласти езжу и хожу почитай всю жизнь, места сплошь знакомые — куда-то точечно заезжал, где мимо проскакивал, где-то жил даже. Однако пока по знакомым местам не походишь хотя бы денёк пешком — считай их и не знаешь.

В который раз убеждаюсь, что в самых примитивных вещах (таких, к примеру, как ходьба) — больше всего жизни.

С большим интересом послушала открытый семинар с Романом Викторовичем Светловым, который когда-то первым знакомил меня и коллег с поэзией и рациональностью античной мысли. Семинаром открывается курс об античной философии и теологии. Послушайте и вы.

https://www.youtube.com/watch?v=nDtj8nmIkWM

Поезда и самолеты когда-то превратили огромный, таинственный, дискретный мир в размеченное пространство. Так испортился феномен путешествия. Но мало что так сжимает простор и тривиализирует реальность, как космонавтика.

Космос благодаря ей предстает не божественным порядком в своем первичном значении, а темным безвоздушным пространством, в котором изредка пролетают камни. Вместо дыр в небесном шатре, за которым лежит океан абсолютного света — газовые шары. Какая-то затхлая банька с пауками и темной материей.

Земля с орбиты и вовсе выглядит сиротливо — безразличный кривенький шарик в голубых разводах, тот самый мир-без-нас.

В «Песни о Гайавате» Г. У. Лонгфелло, основанной на основанная на сказаниях индейцев оджибве, говорится, в частности, о том, как Гайавата построил лодку, обратившись к деревьям, чтобы те дали сучья, корни и смолу.

Похожий сюжет есть в «Калевале», где Вяйнямейнен создает лодку — точнее, отправляет Сампсу посланником к деревьям, а затем создает лодку заклинаниями. Для окончания строительства не хватило трех словечек, так что лодка остается без нескольких деталей, и дело уже стало за тем, чтобы отыскать нужные слова. Заклинания Вяйнямейнен ищет сперва в телах касаток, головах лебедей и зобе оленя, но это уже другая история — о том, откуда берется живое слово.

Что до мифологического ремесла, оно требует такого сквозного пойэзиса, при котором материальный результат представляет собой только форму, не составляя всей полноты производства. По замечанию А. Секацкого, «ясно, что если не прочитаны соответствующие заклинания, не выбрано время и никто не убедился, что вещь создана по всем правилам, то лодку сделать невозможно, а возможно сделать лишь чучело лодки, которым ни один уважающий себя человек пользоваться не будет».

Продолжая эту мысль, нетрудно сделать вывод, что с каких-то пор среди таких чучел вещей мы и обитаем.

На нашей странице VK выложили две лекции, которые недавно проходили в Музее В.В. Набокова СПбГУ.

🔹Лекция Андрея Аствацатурова и Федора Двинятина «Бруклинский мост: русская и американская версия»
🔹Лекция Романа Сенчина «Александр Тиняков: автор и персонаж»

MAX | VK | Telegram

Без сознанья радость расточая,
Не провидя блеска своего,
Над собой вождя не сознавая,
Не деля восторга моего,
Без любви к виновнику творенья,
Как часы, не оживлен и сир,
Рабски лишь закону тяготенья
Обезбожен — служит мир.

Чтоб плодом назавтра разрешиться,
Рыть могилу нынче суждено,
Сам собой в ущерб и в ширь крутится
Месяц все на то ж веретено.
Праздно в мир искусства скрылись боги,
Бесполезны для вселенной той,
Что, у них не требуя подмоги.
Связь нашла в себе самой.

Да, они укрылись в область сказки,
Унося, туда же за собой,
Всё величье, всю красу, все краски,
А у нас остался звук пустой.
И взамен веков и поколений
Им вершины Пинда лишь на часть;
Чтоб бессмертным жить средь песнопений,
Надо в жизни этой пасть.

Боги Греции (фрагмент).
Фридрих Шиллер, перевод А. Фета.

Лекция. Романтический эпос Эрнста Юнгера: от «Лейтенанта Штурма» до «Ухода в Лес»

→ Пятница, 20 марта, 19:00. Книжный «Даль», Дмитровский пер, 4. Вход свободный, но нужна регистрация

О чем лекция

На лекции речь пойдёт об эволюции творчества Юнгера, чьей связующей нитью выступают топосы и идеи европейского романтизма. Мы проследим путь от описаний раздвоенного микрокосма героя Первой мировой войны до создания философского эпоса о модерне, который расширяет сферу рационального и реального в сторону теософии и мифа.

После Второй мировой войны, в эпоху тотальной технизации и давления коллективизма, Юнгер предложит образ Леса как пространства внутренней свободы. Мы рассмотрим, как персонаж его романтического эпоса меняет свои имена и через состояния боли, опьянения и сновидения преодолевает нигилизм, обретая подлинное зрение.

Презентация новинок

За последние годы в Ад Маргинем вышло много новых переводов и переизданий произведений Эрнста Юнгера. На встрече автор переводов и послесловий расскажет о повести «Штурм», двух редакциях «Сердца искателя приключений», «Через линию» и ключевом эссе «Уход в Лес».

Кто рассказывает

Александр Михайловский — философ, переводчик, доктор философских наук, профессор Школы философии и культурологии НИУ ВШЭ.

→ Зарегистрироваться: filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/3848949/

По случаю дня святого Патрика — небольшая выдержка из романа «Поющие Лазаря» Майлза на Гапалиня. Он же Флэнн О’Брайен, а на самом деле — Бриан О’Нуаллан (эта нора мистификаций глубока). Роман крайне потешный и злой. Нет произведения, в котором слово «ирландский» звучало бы чаще; там даже есть речь, которая состоит почти исключительно из одного этого слова. Так что история, само собой, об ирландцах, но на самом деле не только.

Немного контекста: в местечке Корка Дорха, среди сумрачных скальных пейзажей и безраздельного господства свиней, состоялся праздник, устроенный в честь «ирландскоговорящих». То есть, благородных господ, которые по своей воле отправлялись в край беспросветной ирландской жизни с блокнотами наперевес. Нетрудно догадаться, что эти господа — кабинетные романтики Кельтского возрождения, жадные до ирландского языка и ветхих преданий.

Не думаю я, чтобы когда-нибудь до этого или после этого в Ирландии собиралось в одном месте такое количество иностранцев и благородных господ. Они толпами прибыли из Дублина и из города Голуэя, и на каждом из них была приличная и красиво пошитая одежда; иные были и вовсе без штанов, а зато в коротких женских юбках. Говорили, что это на них ирландские костюмы; и ежели только это правда, то поистине различен бывает тот внешний облик, который приобретает твоя персона с попаданием тебе в голову слов ирландского языка. Были там люди в простых, неукрашенных платьях — эти, видно, не очень были сильны в ирландском; у других же по благородству, опрятности и великолепию их женских юбок сразу было ясно, что ирландский у них беглый. Мне было очень стыдно, что не нашлось ни одного человека поистине ирландского вида среди наших в Корка Дорха. Было у них и другое достоинство, которого не было у нас с тех самых пор, как утратили мы истинную ирландскость: все они были без имен и без фамилий, а взяли они себе прекрасные прозвища и окрестили себя в честь того и сего, цветов и холмов, камней и полей, небес и чудес. Был там человек тучный, грузный и неповоротливый, с серым дряблым лицом, и вид у него был такой, как будто он умирает одновременно от двух смертельных болезней, и прозвище, которое он себе взял, было Ирландская Маргаритка; другой бедняга, у которого габариты и силенки были как у мыши, назвался Мощным Быком; третий, который был тихим, кротким и безобидным, взял себе прозвище Веселый Козел, несмотря на то что в жизни никого не забодал и ничего веселого в нем не было.

В самом деле, не будет более людей, подобных тем, что жили тогда в Ирландии, и никакая жизнь не сравнится с той, которая уже не вернется.

Э. А. Хорнел. Друиды шествуют с омелой, 1890

Тренды "десятилетия потрясений" в литературе II

И вторая часть большого гида по трендам в философии, книжным издательствам, магазинам и персоналиям!

Внутри:
• Философия пессимизма Эмиля Чорана и её осмысление Романом Граниным;
• Чувство трагического Петера Цапффе и теоретические работы Владислава Педдера;
• Карпатско-балканский трагизм Юлии Горноскуль; "Крушение гуманизма" Александра Блока; и актуальный Луи-Фердинанд Селин и др.;
• Ситуация с книжным рынком в столице Сибири и окрестностях.

Издательства: Тотенбург, Silene Noctiflora, Опустошитель, Владимир Даль, HylePress, ЯСК, Академический Проект, Des Esseintes Press.
Магазины: Циолковский, Гнозис, ДАЛЬ, Пиотровский, Смена, Бакен и др.

Всё внутри KSOnline по ссылке
Часть I
Репосты рекомендованны.

«Поэзия стала совершенно безнадежным делом. Многие в какой-то момент жизни ощущают потребность писать стихи, но у поэзии перевелись читатели», написал как-то Мишель Уэльбек.

Наверное, безнадежность возникла, когда поэзия сделалась делом личным, окончательно оторвавшись от эпоса и народной традиции. Из рапсода, который поведает слушателям о деяниях богов и битвах героев, или сказителя, который расскажет жуткие или потешные предания, касающиеся всех и каждого, поэт стал тем чуть выпившим господином, который подсаживается к тебе в электричке и внезапно принимается сообщать детали своей жизни.

И хорошо, если эта жизнь хоть сколько-нибудь увлекательна (это означает наличие уникального опыта и базовое умение его осмыслить). Изредка такое соседство может оказаться удачным или, как минимум, поучительным. Но личная история в любом случае остается личной — беглое прикосновение к оттискам чужой жизни, такой же беспочвенной, как и все прочие. Неудивительно, что многие пишут стихи, но мало кому интересно читать чужие.

В этом смысле самым совершенным выражением современной поэзии является нерифмованный слэм, где люди болезненно выкрикивают свои биографические драмы, пока коллеги по цеху нетерпеливо ждут окончания, чтобы взяться за то же самое. Кое-кто еще держится за форму и даже пытается воплощать тезис романтиков о воплощении бесконечного в конечном, но сути это не меняет: голос закрытой монады, улетающий в темноту, как огни проносящихся за окном полустанков.