«Поэзия стала совершенно безнадежным делом. Многие в какой-то момент жизни ощущают потребность писать стихи, но у поэзии перевелись читатели», написал как-то Мишель Уэльбек.

Наверное, безнадежность возникла, когда поэзия сделалась делом личным, окончательно оторвавшись от эпоса и народной традиции. Из рапсода, который поведает слушателям о деяниях богов и битвах героев, или сказителя, который расскажет жуткие или потешные предания, касающиеся всех и каждого, поэт стал тем чуть выпившим господином, который подсаживается к тебе в электричке и внезапно принимается сообщать детали своей жизни.

И хорошо, если эта жизнь хоть сколько-нибудь увлекательна (это означает наличие уникального опыта и базовое умение его осмыслить). Изредка такое соседство может оказаться удачным или, как минимум, поучительным. Но личная история в любом случае остается личной — беглое прикосновение к оттискам чужой жизни, такой же беспочвенной, как и все прочие. Неудивительно, что многие пишут стихи, но мало кому интересно читать чужие.

В этом смысле самым совершенным выражением современной поэзии является нерифмованный слэм, где люди болезненно выкрикивают свои биографические драмы, пока коллеги по цеху нетерпеливо ждут окончания, чтобы взяться за то же самое. Кое-кто еще держится за форму и даже пытается воплощать тезис романтиков о воплощении бесконечного в конечном, но сути это не меняет: голос закрытой монады, улетающий в темноту, как огни проносящихся за окном полустанков.