Бюро вырезок

Мариинская улица, Рига, 1910 г.

Итак, новый альбом Interpol "This Mirror Weighs a Ton".

Круто: обложка, название и первые три трека (они же и были предусмотрительно выложены заранее).

Не круто: все остальное.

Продакшен глянцевитый, выхолощенный и где-то даже вычурный, сонграйтинг слабый, бас тускловат и притоплен, а гитарные риффы местами звучат как что-то, что я случайно могу сыграть сам и мгновенно испытать чувство стыда за это (открывающая тема в "Wake Up").

Треков простых и эффектных, как строгий деловой костюм, Пол Бэнкс и Дэн Кесслер давно не пишут (кроме редких проблесков). Они просто носят те, что уже написаны (и пошиты), и носят достойно — что само по себе прекрасный повод посетить один из европейских концертов Interpol этой осенью.

Ну а великие новые пластинки нужны, видимо, тем, у кого старые мелковаты. Not the case, как говорят в богоспасаемом NYC.

В воскресенье на мою машину (одну из) упал дуб. Упал «удачно», не повредив ни стойки, ни стекла — просто вмялась немного крыша. Вмятину уже удалось выправить.

Стекло (одно, боковое) разбили уже спасатели, когда вчетвером пилили дерево и не придержали ветку. Стараюсь их особо не осуждать, стекло уже заменил. Не велика беда.

Беда, и великая — это, конечно, Непал.

Такого не видел еще никогда, хотя за годы новостной работы определенного рода насмотренность уже есть (и я ей не рад): ледяная стена грязекаменного цунами стирает с лица земли обычных людей в обычное утро обычной среды с их домами, мостами, туристическими автобусами и всем, что окажется на пути. Черный планетарный инсульт, оставляющий перманентный мертвый рубец на месте сложной, красивой и разнообразной жизненной ткани. Раз — и все. Никого больше нет. Только ровный слой апокалиптичного Ничто.

Какое уж там боковое стекло.

«Он сейчас же поехал к художнику, жившему в предместье на противоположном от судебной канцелярии конце города. Этот район был еще беднее, дома еще темнее, в переулках грязь смешивалась с тающим снегом. В доме, где жил художник, была открыта только одна створка большой двери, а в другой внизу зияла дыра, из которой, как только К. подошел ближе, хлынула струя отвратительной жидкости – желтой, дымящейся, – от которой прыснула в ближайшую канаву крыса. На нижней лестничной площадке лежал ничком маленький ребенок и плакал, но его было почти не слышно из-за оглушительного шума слесарной мастерской в другом конце подъезда. Дверь мастерской была открыта, три работника колотили молотками по какой-то крупной детали. Большой лист жести, висевший на стене, отбрасывал бледные отсветы, сквозившие между двумя работниками и освещавшие лица и фартуки».

(Кафка, «Процесс», 1915/1925)

«22 апреля 1936 года.

Вчера на съезде (Пятый съезд ВЛКСМ) сидел в 6-м или 7 ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошел к нему, взял его в передние ряды (рядом со мной было свободное место).
Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом!
А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое.
Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его, просто видеть для всех нас было счастьем.
К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали, — счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства.
Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой, все мы так и зашептали: „Часы, часы, он показал часы” — и потом, расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах.
Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: „Ах, эта Демченко, заслоняет его!” (На минуту.)
Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью».

(Корней Иванович Чуковский)

«Ужинали в Доме актера с Вильямсами. Подсаживался Дзержинский. Мало культурен.

Говорили, к примеру, об «Аиде». Дзержинский сказал, что никогда в жизни не слышал этой оперы и не пойдет — «убежден, что дрянь».

(из дневника Булгаковой об Иване Дзержинском, советском композиторе, не Феликсе)

Наоми Кляйн пишет о том, как крупные торговые сети 90-х начали цензурировать обложки альбомов и фильмов:

«Среди самых известных случаев такого рода — отказ принять второй хитовый альбом группы Nirvana, In Utero, хотя предыдущий ее диск четырежды преодолел миллионный тираж: не понравилось изображение человеческих эмбрионов на задней обложке. «Исполнители кантри вроде Винса Джилла и Гарта Брука — гораздо лучший товар для Wal-Mart, чем Nirvana», — мило улыбаясь, заявил тогда представитель Wal-Mart Трэй Бейкер. Перед лицом угрозы лишиться 10% продаж (тогдашняя доля Wal-Mart в торговле музыкой) Warner и Nirvana отступились и поменяли дизайн обложки. Они также поменяли название песни с Rape Me на Waif Me.

Корпорация Kmart Canada заняла аналогичную позицию в отношении альбома Prodigy 1997 года Fat of the Land на том основании, что изображения на обложке и слова песен Smack My Bitch Up и Funky Shit не вписываются в ее рамки приличий.

«Наш типичный покупатель — замужняя работающая мать, и мы сочли это неподобающим для семейного магазина», — сказал менеджер Аллен Лэтч.

Как и Nirvana, британские бунтари подчинились последовавшему за тем требованию своей звукозаписывающей фирмы и выпустили подчищенный вариант».

Это, конечно, не объясняет, почему Курт и Кейт в конце концов свели счеты с жизнью, но зато (если серьезно) — дает представление о музыкальном бизнесе, который оба они справедливо презирали.

Добрый день, т. Сталин!

Я глубоко уверена, что Вас удивит мое письмо, а пишет его совершенно незнакомая Вам девушка, которую мысли о Вас не оставляют.

Может покажется Вам, что я слишком дерзка, посылая это письмо, но поверьте, что делаю это не в силу дерзости. Я давно собиралась Вам написать, но почему-то считала такой "подвиг" безрезультатным.
За последнее время я Вас часто стала видеть во сне, не знаю, может это послужило стимулом написать Вам. Я думаю, бы хотите знать кто я, так извольте: педагог, член ВЛКСМ, зовут меня Рахиль.

Я полна надежд — если Вы к моему письму отнесетесь с уважением, мы познакомимся ближе. Итак, если Вы считаете возможным нашу встречу, напишите мне — когда и где мы можем встретиться.

Посылаю Вам свою фотокарточку.

Мой адрес. Москва, Моск. Каз. ж. д., ст. Красково
школа-санаторий НКПС. Педагогу Р. Л. Дизик.
С приветом, Дизик. Если можно — ответьте поскорей.

Если мои надежды окажутся напрасными — мы не увидимся, убедительно прошу отослать мне
фотографию.

РГАСПИ. Ф. 558. Oп. 11. Д. 726. Л. 61.
Машинописная копия.

Ответ И. В. Сталина Р. Л. Дизик

Товарищ Незнакомка!

Прошу верить, что у меня нет желания обидеть Вас, а к Вашему письму готов отнестись с уважением. И все же должен сказать, что я лишен возможности (нет времени!) удовлетворить Ваше желание.

Желаю Вам всего хорошего.

П. С. Письмо Ваше и пр. возвращаю.

Там же. Л. 62. Машинописная копия.

Еще одна занятная новость из удивительного мира корпораций: оказывается, eBay годами кошмарил супружескую пару журналистов Девида и Ину Стайнер за негативные статьи.

Впечатляют в этой истории методы воздействия.

В ход шли угрозы, череда анонимных посылок с живыми тараканами, свиными головами, похоронными венками и книгами о том, как пережить «утрату супруга». Служба безопасности маркетплейса даже планировала взлом гаража Стайнеров, чтобы установить трекер на их автомобиль — но план сорвался.

Распоряжение о травле издал целый экс-гендир eBay Девин Вениг. Take her down, — написал он своему директору по коммуникациям, а тот, в свою очередь, поручил главе службы безопасности сделать «все, что потребуется» (whatever it takes).

Теперь компания и трое ее бывших топ-менеджеров согласились выплатить Стайнерам $56 млн для урегулирования их претензий. Лично Вениг переведет от имени Ины Стайнер $1 млн благотворительной организации в защиту прав, гарантированных Первой поправкой к Конституции США.

Сам он заявил, что травля осуществлялась «втайне и без его ведома» и добавил, что рад тому, что «значительная часть его выплаты» пойдет на защиту свободы прессы.

Как говорится — «ах ты ж зайчичек».

Вообще понимание, что техно-гигантами Кремниевой долины могут рулить психопаты ментальностю мелких уголовников — оно полезно и дает важный контекст, когда читаешь, к примеру, о загадочном происшествии с экс-сотрудником OpenAI после крайне любопытного интервью NYT.

Как еще говорится — «бывает».

Фрагментарно перечитывая No Logo наткнулся на блестящую метафору — маркетологи, мол, следят за подростками как за лабораторными крысами-переростками через одностороннее зеркало.

Прелесть ее в том, что сегодня это даже не метафора, потому что этим «односторонним зеркалом» стали экраны, а «лабораторными крысами-переростками» — все мы, «пользователи соцсетей».

По этому поводу вспомнился замечательный ресурс, который меланхолично пересказывает вам все, что о вас знает ваш браузер, ну и шутка про то, как отличить «знаки свыше» от контекстной рекламы.

Всегда смущает, когда об организации (деловой, творческой, какой угодно) говорят как о «семье».

«Горд быть частью семьи <имя бренда>», — звучит приторно, пошло и странно.

Идиллическая идея семьи за пределами прямых родственных связей становится чем-то неоправданно избыточным, нездоровым, граничащим с сектантством и одновременно фальшивым (тем более — в корпоративных координатах).

Не менее настораживающе звучит беловоротничковое «мы тут все как одна семья».

Семья настоящая, не плакатная, особенно пост-советская, «наша» (но не моя, к счастью) — часто одна из самых токсичных и травматичных сред: неполная, не особо благополучная, раздираемая конфликтами — от мелочных кухонных ссор до непримиримых поколенческих/политических противоречий, — отягощенная вынужденным общением со стремными родственниками (которых «не выбирают») разной степени дальности/недалекости, с ежедневными бытовыми унижениями, ограничениями и компромиссами.

«Сбежать из дома» — одно из базовых желаний нормального подростка. «Семья — это тупик», — эпатажно писал Лимонов и был по-своему прав.

Поэтому когда какие-то, прости господи, стартапы называют себя «семьей», которая объединена «общими ценностями» — это отдает не чем-то свежим и дерзким, но скорее спертым воздухом коммуналки.

(если, конечно, вы не представитель купеческо-промышленной династии и не состоите в соучредителях какого-нибудь «Шустовъ и сыновья», а не дворе не условный 1902-й, прекрасный и безвозвратный)

В августе выходит новый альбом Interpol.

Отношусь к этой группе сложно, но с теплотой.

Такой рок-н-ролл города небоскребов со дна серотониновой ямы — вяловатый, часто даже скучный, с отрешенно-меланхоличными историями мертвого внутри аутсайдера и любовного неудачника со стажем (не путать с другими нью-йоркцами The National).

Особенно плохо все это, как правило, выглядит живьем.

Дискография Interpol тоже довольно однообразна и редко радует какими-то прорывами — видел рецензии, в которых критики, утомленные очередным посредственным альбомом, открыто махали на Пола Бэнкса сотоварищи рукой — с нас, мол, хватит, enough is enough.

И вот анонс очередного альбома — и два новых сингла.
Хорошие, мне очень нравятся.

Особенно титульный — This Mirror Weighs a Ton, который, кстати, заметно отличается от их привычного саунда.

Ждем, конечно, альбом.

У Bloomberg вышел занятный сюжет о «спирали смерти ИИ» — как Google убивает сайты своими ИИ-обобщениями (вместо прямых ссылок) и как корпорация этим же может лишать себя свежих и релевантных данных (в том числе — для все тех же ИИ-обобщений).

Проще говоря, технология начала пилить сук, на котором удобно уселась.

Google оставил свою историческую роль скромного билетера-посредника и с ликующим идиотизмом (просто посмотрите их майскую I/O) перешел на модель «цифровой Рабинович напел» — с ограниченным входом на привычный «фестиваль» сине-фиолетовых ссылок и эффектом «нулевого клика», уже поубивавшим кучу бизнесов, редакций, афилиейтных сайтов и пр. «поставщиков контента» — and still counting.

Однако было бы наивно думать, что дело еще может принять какой-то обратный ход.

Когда и если «музыка играть перестанет», заказывать ее начнут сами ИИ-корпорации, став опосредованными производителями новых данных для своих же лингвомоделей — с собственными медиа, издательствами, инфлюенсерами и т.д.

Таким образом, у ИИ есть два пути: стать ничем или стать вообще всем — через тотальную, ничем не ограниченную, самодовлеющую монополию.

Отвратительно.

Слопификация интернета — наш мрачный цифровой декаданс, в котором стремительно обесценивается главное: самореализация через самовыражение.

Даже этот текст может вызвать сомнения: ведь он написан без явных ошибок, «публицистически» строго и с этими крайне подозрительными длинными тире.

Осталось добавить пару антитез («это не про то, а про это»), идиотскую довлатовско-ильяховскую парцеляцию («Это не то. Это не это. Это вот это»), выдержать общую копирайтерскую стерильность, чтобы текст отдавал маркеологическим свинцом и глянцевитой буклеточностью — и закончить параграфом «Хочешь, я оптимизирую этот текст под более «человеческий» стиль без ИИ клише?»

Самое страшное, что он может.

Знаю, что некоторые авторы уже сознательно пишут небрежнее и аляповатее — чтобы доказать «человечность» текста. То же касается музыкантов, полагающих, что всякие микролажи, сбивки, несовершенства, огрехи продакшена оставят их вне ИИ-подозрений (см. феномен микротональности и Angine de Poitrine). Бренды отказываются от безупречного графического дизайна в пользу зарисовок «от руки». И т.д.

Все это, конечно, очень наивно.

Так называемая «человеческая небрежность» с точки зрения big data — лишь вопрос каких-то ничтожных вариаций матричных реестров для вероятностных вычислений LLM.

Как и зачем мы к этому пришли — вопрос отдельный.

Человек создал машину с миллионами транзисторов, научил их «понимать» бинарный код, придумал сложнейшие динамические паттерны из нулей и единиц, способы их кодировки и интерпретации в наборы пикселей и частот ультравысокой дискретизации — буквы, цифры, картинки, видео, музыку — и на телекоммуникационной основе получил уникальное цивилизационное мультимедиа: интернет.

Хранилище знаний, культуры, развлечений. На этом бы и остановиться (привет всем луддитам в этом чате), но нет.

Человек также обучил эти паттерны самое себя и дал им «субъектность», открыв возможность для самовоспроизводства («машинное обучение»).

Сегодня этот процесс уже похож на цифровую форму прогрессирующего аутоиммунного заболевания, где «живые» клетки контента (хорошего, плохого — другой вопрос) повреждаются и замещаются злокачественным, неконтролируемо самовоспроизводящимся low effort нейрослопом.

Человечество как сообщество digital creators (вы замечали, эту плашку Meta ставит всем по умолчанию?) пропустило «ранние стадии» — возникновение корпораций, чья бизнес-модель строится на промышленном воровстве интеллектуальной собственности в обход авторских прав, чтобы потом эту собственность «переплавить» и впарить в ломбардных окошках своих чат-ботов ему же, человечеству, под видом «прогресса».

Справедливости ради, лингвомодели — безусловно полезный кибер-чернорабочий и коллективный common-sense медиум, во многом облегчающий и улучшающий жизнь. Проблема в том, что он взял на себя слишком много и полез дальше условной сантехники, асфальтоукладки и продвинутого дайждеста газеты «Семь бед — один ответ» с навороченным калькулятором.

«Этими же руками» он стал писать книги, музыку, делать кино, зачем-то освобождая человека не только от крайне утомительного, неприятного и изнурительного технического (строго по Марксу), но и от всякого интеллектуального труда вообще.

Эта услуга человечеству оказалась медвежьей: делает ИИ все посредственно (вполне при этом довлея посредственным вкусам en mass) и одновременно компрометирует сами дисциплины интеллектуального труда самим своим присутствием в оных.

Технология действительно совершила революцию, однако напоминает она скорее мрачный большевистский переворот — со сносом всех сословно-социальных перегородок в content creation и установлением диктатуры киберпролетарского-копропративного фабричного плагиата.

Добро пожаловать в колхоз дата-центров, дорогие digital creators.

ИИ также апроприирует право человека на посредственность — со всем средним он прекрасно справляется сам. Поэтому поиск формы и содержания самовыражения — чтобы автора не заподозрили в использовании ИИ — становится актом творчества сам по себе, сложной художественной задачей.

Очень мало кто с нею справится — но гениев всегда были единицы.

Новый роман Пелевина — уже по-своему совершенен. Он плох настолько, что каждое из этих слов хочется взять в кавычки: «новый» «роман» «Пелевина».

Возможно, в этом и замысел — литератор-постмодернист, из года в год окарикатуривающий себя пародией на себя же. As post-modern as it gets, eh?

Все тот же насмешливо-небрежный поп-буддизм, бордрийаровщина, словесное фокусничанье с псевдоонтологическим апломбом, спертый казарменно-сисадминский юморок для айтишников у офисного кулера — и убийственно неинтересная структура: «рецензент», малосмешно комментирующий графоманские конспирологические бредни окарикатуренного Галковского («Голгофского»). Совсем не набоковский «Дар», короче.

Скорее, ежегодная премьера фильма «Матрица» в переводе Виктора Олеговича Гоблина (взгляд, понятно, за темными очками «как у Нео»). Очередная ремесленная поделка с бледными озарениями от самовлюбленного автора для читателя, очарованного своим статусом «читателя нового романа культового автора».

Понять, как может исписаться гениальный писатель — можно. Как он при этом может продолжать уважать своего читателя — пройдя путь от культурно-социального феномена до фентезийной макулатуры книжного отстойника в мягкой обложке по акции (не буквально, но качественно) — это представить уже труднее.

Собственно, это неуважение в поздних книгах ПВО отчетливее всего и чувствуется.

Поэтому и продажа пелевинских книг в намертво запечатанном виде слегка ассоциируется с ежегодными литературными похоронами с закрытой крышкой. «Этого лучше не видеть».

Раскрывать можно только ради пары симпатично выкованных словесных пятаков (великий писатель остается великим, даже если пишет плохие книги), но и то — ощущаешь себя скорее мародером.

Прочитал бурно обсуждаемую (и осуждаемую) книгу-исследование Ивана Качановского «Российско-украинская война и ее первопричины». В списке «книг на лето» она была у меня давно, но «эффект Стрейзанд» ускорил ознакомление.

Впечатление неоднозначное. Попробую в нем последовательно разобраться.

Первое и главное: Качановский претендует на роль беспристрастного исследователя и позиционирует свою работу как непредвзятый научный труд, но его общая тональность часто сбивается на публицистику и заочную полемику. Местами слишком явно проступает «авторский голос» и обличительный пафос («я вас обо всем предупреждал»), которого не ждешь от строго научной работы.

Далее, Качановский вроде бы опирается на академические методы и дисциплины социальных наук (качественный контент-анализ, теории конфликтов и войн, политология), приводит солидную фактологию и теоретическую базу — но, опять же, делает это выборочно и не везде — без должной дотошности и ригоризма.

Оправдывает он это экономией места в пользу «только наиболее релевантных источников». Приемлемый аргумент для документалиста-хроникера, но, опять-таки, странный для автора — что он сам неоднократно подчеркивает — научной работы.

Кроме того, книге ощутимо не хватает редактуры: она будто скомпонована из отдельных самостоятельных трактатов с пересекающимися формулировками, выводами и заключениями, которые в слегка перефразированном варианте многократно повторяются на протяжении всего 300+ страничного текста.

При этом некоторые важные и ключевые события подробного разбора не получают и преподносятся как данность — к примеру, магистральный тезис о насильственном госперевороте в Киеве, якобы предопределившем катастрофическое развитие событий. Как именно был смещен Янукович, какой конкретно была парламентская процедура, где и в чем именно она противоречила конституции, почему сторонники Майдана не считают это госпереворотом и т.д. — ясного юридически-правового анализа мне здесь не хватило.

Зато есть необыкновенно скрупулезный разбор и реконструкция событий на Майдане 18-20 февраля 2014 года (которые смещению Януковича предшествовали) — с множеством видео, фото, аудио, баллистическими схемами, судмедэкспертизами и прочим массивом данных. Это же и наиболее интересная часть всей книги (во всяком случае для меня — как оказалось, я знал не все). Многое из того, что Качановским представлено/собрано/обобщено — как минимум заслуживает внимания и изучения.

К плюсам книги отнесу и анализ конфликтующих медийных и идеологических нарративов по ключевым темам, связанных с эскалацией и последовавшей войной. Качановский проводит его спокойно, сопоставляя с социологическими выкладками, историческими справками и всякого рода отсылками.

Его выводы неудобны в той или иной степени для всех — как битое зеркало (или шило), превращающее любой «пропагандистский мешок» в лохмотья. То, что одни порезались осколками, а другие пускают ими информационных солнечных зайчиков — нисколько не уменьшает ценности сделанных выводов и заключений. «Истина дороже».

В общем и целом, работа Качановского показалась мне куда ближе к расследовательской журналистике и политической эссеистике, нежели научно-академическому труду в строгом смысле слова. Так ее и нужно читать — внимательно и критически, сопоставляя и проверяя, выявляя интонационные окраски, доводы и интерпретации — и делая собственные выводы. Или не делая.

Вообще, чем больше будет таких публикаций и ответной конструктивной критики (не сводящейся к полемически беспомощным упрекам-заглушкам «автор повторяет нарративы Кремля» и призывам к бойкоту его книги) — тем лучше.

На медиа в этом смысле уж точно рассчитывать не приходится.

P.S. Книга есть в свободном доступе (пока только на английском).

Западная молодежь скучает по прошлому, в котором никогда не жила — и не ждет ничего хорошего от настоящего и будущего.

NBC News недавно опросил почти 33 тысячи молодых американцев (от 18 до 29 лет). 47% признались, что хотели бы жить в прошлом — где-то в пределах полувековой давности (38%) или даже раньше, до 70-х (14%).

62% опрошенных зумеров исполнены пессимизма — они уверены, что их жизнь будет сильно хуже, чем у предыдущих поколений. 80% заявили, что США «движутся в неверном направлении».

Young adults не только устали от смартфонов, соцсетей и постоянного онлайна — но и боятся будущего: работы нет, денег нет, рынок труда гнетуще суров (об этом в марте писал NYT, на днях у них же снова вышла колонка на эту тему — все становится только хуже). Фоном — войны, хаос, грубый передел мира.

Фантомная ностальгия по «старым добрым временам» под рок-баллады Whitesnake дает терапевтический эффект в условиях «нового злого безвременья» с манифестами от Palantir. Для условных миллениалов убежищем (safe space) служила виртуальная реальность, для зумеров — «аналоговая» свобода от нее, либо виртуальная подделка этой свободы (как вирусящийся сейчас нейрослоп в эстетике 80-х под "Is This Love").

Любовь к старой и ремонтопригодной технике, машинам с механическими интерфейсами вместо современных уродливых планшетов на колесах, винтажной одежде, сделанной просто и качественно — за всем этим прекрасным луддизмом есть и отрицание будущего, и страх перед ним.

Сам, к слову, недавно испытал странное ощущение, когда включил свой «антикварный» четвертый айфон. Лет 15 лет назад он ощущался воплощением свободы — потому что в нем было все. Сегодня в нем нет ничего, кроме звонков и смс — все приложения устарели и уже не запускаются.

And guess what? Он снова ощущается воплощением свободы.

Munich (2005)

Я отдельно люблю яркие фильмы про месть. Противление абсолютному злу ультранасилием, «размажем демонов картечью по стене» — это всегда очень сильный художественно-философский прием, прекрасный своим темным анти-толстовством.

Dogville, Oldboy, Sicario, расправа над Мэнсонами в Once Upon a Time in Hollywood, даже совсем плоский John Wick — все оставляют запретное удовольствие от свершившегося возмездия.

Запретное — потому что Толстой-то со своими христианскими трюизмами был прав, «насилие порождает насилие», а добро с кулаками ярости (даже праведной) само становится злом (и поэтому не побеждает).

Munich Спилберга напоминает как раз об этом релятивизме, выбиваясь из перечисленных выше revenge movies своей моральной сложностью.

Палестинские террористы убивают израильских атлетов. Агенты Моссад убивают палестинских террористов. Везде где дотянутся и схожими методами. Никаких правил, никакого закона — и почти никакой рефлексии. Иронично, что в фильме она в ничтожной степени все-таки есть — и за это его, в том числе, и ругали.

Как и много за что еще.

Потому что моральный счет в этой войне (невидимая линия фронта которой пролегает «где придется») стороны делят, в общем-то, пополам — где на одну правду приходится другая, приводя к нравственной «ничье» и ломая банальную дихотомию «плохих/хороших». Остается только слепая взаимная ненависть и простой modus operandi: убивать.

And so it goes, so it fucking goes, уходя черной спиралью вглубь истории — без малейших надежд на мирное будущее. Munich поэтому и актуален, как если бы вышел вчера. Комплимент режиссеру и упрек эпохе, наверное.

P.S. Хотя нет, Спилбергу упрек тоже найдется — за пару натяжек вроде идиотской интерсекции постельной слоумо-сцены с трагедией в аэропорту. Но будем милосердны, могло быть намного хуже — ведь примерно тогда же у него вышел War of the Worlds.

Man Push Cart (2005)

Еще один сильный кинопортрет Нью-Йорка и вброшенного в него человека: поломанного, одинокого, неустроенного, все потерявшего — и потому очень привлекательного для всевозможных жизненных ударов (неприятности, как известно, любят ходить хищными голодными стаями за теми, кто слаб и уязвим — они это «чувствуют», как акулы кровавый след).

Фильм сделан без жести Taxi Driver, но суровее какого-нибудь Little Men: кино очень разное, но в скобки между их полюсами Man Push Cart прекрасно вписывается. Та же столичная меланхолия, та же великолепная простота: никакой претенциозной зауми, монтажной графомании, социальной дидактики или лубочной идеологизированности — фильм, конечно, очень спасает и красит то, что снят он 20 лет назад, а не сегодня.

Любопытно, что несмотря на свою равнодушно-будничную мрачность, Man Push Cart кино скорее жизнеутверждающее — если, конечно, жизнь утверждать с позиций стоицизма.

Если не с них — то с каких же еще.

Минувшей ночью зашел в кебабную — святое, ритуальное место. Вечный азиатский огонь в унылом граните спящего «истерн-юроп» города.

Шипение масла, гул вытяжек и вертелей, посудные всполохи, хруст бумажных пакетов, откуда-то льется негромкая музыка, редкие звуки незнакомого языка.

Касса, бравые пакистанские ребята ведут бойкий спарринг по ключевым словам (beef, chicken, mixed? spicy not spicy? here or take away?). Заказ согласован и принят, высокая нота терминала, thank you.

Пока ждал, краем поизучал немногочисленных людей рядом.

Тихая тучная пара со скучно-отсутвующими лицами. Снаружи, спиной к стене, стоит девица с разбитым лицом и в слезах — перед ней парень с сигаретой в зубах, чем-то обрабатывает ссадину на лбу.

Из звона дверных колокольчиков вываливается плешивый чувак в кожаной куртке и правильно порванных джинсах, за ним еще один. Упирается в кассу, начинает хамить. "Do it fast, or I'll fuck you up! Understand?!" С позиции ХОЗЯИНА.

Спутник «местного патриция» замечает:

— Nomierinies, vecais, bļa.
— Tu pats nomierinies! Es viņiem teicu "trīs", viņi man saka, ka četri. Viņi pidarasi visi! Melnie. Mērkaķi… Saproti?

(Шумно выходят и растворяются в холодной мартовской тьме)

Забираю заказ. Nevermind, говорю.
Nevermind.

P.S. Ехал в такси и думал: странно, что нам тут еще не начали подмешивать мышьяк со стеклянной стружкой.

Но кебабная — это святое место где работают святые люди.