Минувшей ночью зашел в кебабную — святое, ритуальное место. Вечный азиатский огонь в унылом граните спящего «истерн-юроп» города.

Шипение масла, гул вытяжек и вертелей, посудные всполохи, хруст бумажных пакетов, откуда-то льется негромкая музыка, редкие звуки незнакомого языка.

Касса, бравые пакистанские ребята ведут бойкий спарринг по ключевым словам (beef, chicken, mixed? spicy not spicy? here or take away?). Заказ согласован и принят, высокая нота терминала, thank you.

Пока ждал, краем поизучал немногочисленных людей рядом.

Тихая тучная пара со скучно-отсутвующими лицами. Снаружи, спиной к стене, стоит девица с разбитым лицом и в слезах — перед ней парень с сигаретой в зубах, чем-то обрабатывает ссадину на лбу.

Из звона дверных колокольчиков вываливается плешивый чувак в кожаной куртке и правильно порванных джинсах, за ним еще один. Упирается в кассу, начинает хамить. "Do it fast, or I'll fuck you up! Understand?!" С позиции ХОЗЯИНА.

Спутник «местного патриция» замечает:

— Nomierinies, vecais, bļa.
— Tu pats nomierinies! Es viņiem teicu "trīs", viņi man saka, ka četri. Viņi pidarasi visi! Melnie. Mērkaķi… Saproti?

(Шумно выходят и растворяются в холодной мартовской тьме)

Забираю заказ. Nevermind, говорю.
Nevermind.

P.S. Ехал в такси и думал: странно, что нам тут еще не начали подмешивать мышьяк со стеклянной стружкой.

Но кебабная — это святое место где работают святые люди.