Синий Холст | Владимир Маковцев

Время. Иллюзия реальности.

Что измеряют часы? Время или все же движение Земли вокруг своей оси? Мы измеряем календарями прожитые годы, однако и календарь привязан к движению Земли вокруг Солнца. Кроме того, всякий раз, когда я смотрю на часы, я вижу только одно – «сейчас», и здесь нет ничего, что связывает в единство те «сейчас», которые были «тогда», и те, которые будут «потом». В конечном счете, чтобы часы показывали время, не должны ли мы уже знать, что такое время, которое можно было бы измерять? Как много вопросов и это лишь часть, которые мы попытаемся обсудить в Ростове-на-Дону 13 июня в пространстве философского клуба лектория «Маяк».
https://mayaklektory.ru/vremya

Философское консультирование | Андрей Леман

Однажды ко мне обратилась девушка с запросом, преподаю ли я философское консультирование или нет. К сожалению, моего опыта в этом пока еще крайне мало, поэтому я ответил отрицательно. Но чтобы немного прояснить тему, я пригласил Андрея Лемана поговорить о философском консультировании, о том, можно ли считать практику возвращением философии к ее практическому смыслу как способу жить и помогать другому человеку прояснять мировоззрение, экзистенциальные вопросы, концептуальные схемы и границы свободы. Мы обсудили, кто типичные клиенты консультирования, с какими запросами они приходят, какие методы работы используются, где проходят этические границы и чем философское этот подход отличается от поп-психологии.

Подкаст
Youtube

О вещах и человеке

Недавно с одной моей ученицей приступили к детальному разбору «Бытия и времени», и, готовясь, я обратил внимание, что если вещь появляется внутри уже открытого мира как узел действия, а не объект среди объектов, то что тогда делает вещь уникальной?
Но вопрос в привычной оптике не совсем законный: уникальность или тем более ценность вещи отсылает нас к свойствам вещи, а это уже вторичный уровень вещи и для нас слишком грубый. То есть эмпирическая уникальность вещи нас не интересует. Тогда попробуем пойти другим путем и поставим вопрос через способ ее данности в мире: каким образом вещь вообще удерживается как эта же самая и отличная от других внутри целостности мира?
В школе мы проходили, что вещь дана в горизонте подручности, где она всегда встречается как конкретный узел отсыланий. Уникальность в том, что каждый раз вещь дана вместе с определенной совокупностью отсыланий, которая никогда не совпадает полностью даже при внешнем сходстве вещей. То есть каждый момент мира уникален. Точнее если приписать миру уникальность и мыслить его так, то все уникально. Тогда получается, что любая вещь в таком ее понимании уникальна, а раз так – то ничто не уникально. Опять ерунда. Как же все же подступиться к уникальности?
Итак, понимая вещь как смысловой узел в бесконечности связей, уникальность не различает ничего. Но подручное как раз не выделяется неповторимостью, оно принадлежит повседневности. Уникальность проступает лишь в изъянах, трещинах, поломках. Когда всеобщая уникальность связей в мире нарушается, тогда вещь впервые себя являет в своей уникальности. Пока вещь работает в подручности, она почти исчезает из внимания. Она есть, но не как предмет рассмотрения. Сбой меняет способ данности. Молоток уже не продолжение руки, а что-то, что имеет трещину, скол и бордовые пятна крови! Впрочем, речь гораздо глубже, чем только физическая непригодность вещи, так, скажем, писсуар Дюшана потому и уникален, что стоит он в музее, а не в кзозете, и лишен своей прямой употребимости.
Здесь же мы в близи и к эстетике ваби-саби, о которой я говорил в одном из подкастов с Е.С. Штейнером: красота проступает не в совершенном, а в изношенном, треснутом, асимметричном, – вещь перестает быть просто объектом и начинает говорить своей собственной историчностью.
В одном из последних подкастов я как-то заметил, что человек может быть впервые вообще явлен в ситуации ссоры или скандала. Когда он перестает быть удобным, включенным в нашу систему ожидания и ценностей. Стоит ему сказать свое «нет», как все это оказывается под угрозой. Мы же знаем, что люди, не имеющие говорить «нет», это самые удобные люди, как молотки без сколов. Здесь человек и выступает как вещь с набором свойств. Другой дан мне, скажем, как безотказный друг, носитель ожидаемых реакций.
В конфликтной ситуации человек становится источником сопротивления, непредсказуемости. Он начинает выступать как центр проявления, с которым приходится иметь дело уже не через готовые схемы взаимодействия, он дан как наличный, как тот, чьи действия и слова приходится рассматривать и интерпретировать. С кем приходится вступать не в просто коммуникацию, а диалог. Тревога, которая сопровождает это раскрывает, насколько глубоко повседневное совместное бытие маскирует эту возможность. Удобный, безотказный человек это человек, остающийся в неподлинности как для себя, так и для других. Это цена, которую платят за отсутствие трещин и изъянов.

Недавно пересматривал «Во все тяжкие» и обратил внимание, что в последней серии четвертого сезона, – там где взрывают Гуса Фринга, – играет музыка заглавной темы из сериала про путешествия во времени «Тьма». Я так и не понял как можно связать эти два факта межу собой, и что вам делать с этой информацией, но музыка и вправду притягательная.

Как известно, когда философу нечего сказать, он говорит о философии, когда же прям совсем нечего – о ее безутешности! Но мне вот было о чем поговорить, когда меня пригласили в лекторий «Маяк» в Ростове-на-Дону. О технологиях одиночества, почему при тотальности Другого в нашем пространстве, одиночество нарастает еще сильнее. Основная мысль проста: цифровое лицо Другого я дорисовываю сам, и полученный образ всегда статичен и замкнут, и поэтому лишен полноценной интерпретации. В нем отсутствует то безграничное горизонта, которое живое лицо открывает через телесность. Взгляд, движения, молчание несет в себе возможность иного сознания, которое никогда не исчерпывается мной. Цифровая встреча остается имманентной моему сознанию, она не взламывает мою тотальность. Одиночество же поэтому и не может не быть негативно понятно иначе как ситуация нехватки Другого, являющимся условием интерпретации мира. Это не просто когда нет никого рядом, но когда нет возможности разделить с другим мир, фактически сделать его явленным.

Метафизика любви и речи влюбленных

Когда любовь объявляется чем-то возвышенным, то все, что не вписывается в это, – а это огромная часть человеческого, – воспринимается как нечто неправильное, чего не должно быть в настоящей любви. В результате люди молчат.
Молчат о своих желаниях, потому что боятся показаться низменными. Молчат о сомнениях, потому что если это судьба, то сомневаться нельзя. Молчат о фантазиях и сексуальных потребностях, потому что секс часто остается где-то на периферии как нечто вторичное, грязное. Молчат о том, что иногда хочется побыть одному, потому что настоящая любовь не должна оставлять места для одиночества. Молчат о том, что партнер раздражает мелочами, потому что если любишь должен принимать все безусловно. Молчат о том, что иногда завидуют свободе друзей, потому что если это судьба зависть не должна возникать. Молчат о желании иногда почувствовать себя желанным кем-то другим, потому что даже мысль об этом кажется предательством. Молчат о том, что секс стал рутиной, потому что в настоящей любви главное душа, а не плотские нужды. Молчат о том, что иногда хочется кричать или плакать без объяснений, потому что гармоничные отношения не допускают хаоса эмоций. Молчат о том, что иногда чувствуют себя одиноким в своей же жизни вдвоем, потому что признание этого якобы разрушает иллюзию мы одно целое. Молчат, молчат, молчат, а потом – вдруг разошлись, не сошлись характерами, не судьба, хотя на самом деле просто никто не решился сказать вслух, что-то, что требовало риска и смелости быть.
Казалось бы, как это связано с метафизикой любви? Но вглядитесь, – обычно молчание скрывает страх утраты, молчат там, где боятся, что сказанное может надломить отношения и как следствие потерять их. А это в свою очередь возможно там, где есть идеализация отношений как самоценных, главное – как чего-то, что лишено личных усилий, твоего риска и ответственности. Я не сомневаюсь, что за всеми формами молчания стоят психологические причины, страх конфликта, травмы, неумение говорить словами о чувствах и т.д. Эти объяснения фиксируют реальные механизмы поведения, но вопрос остается открытым, – почему именно это оказываются под запретом? Чтобы понять это, приходится выйти на уровень тех представлений о любви, которые структурируют саму возможность говорить. И здесь-то мы и находим метафизическую модель любви, то есть онтологическую схему, при которой любовь мыслится как событие высшего порядка, как обнаружение заранее существующей сущности. Тут не то, что лишнего вопроса нельзя задать, тут дышать стоит осторожно, – как бы не спугнуть!
В такой картине любовь приобретает статус идеала, обладающего завершенностью, но главное, в ней человек избавлен от необходимости выбора и ответственности перед ним, и как только любовь мыслится в этих категориях, возникает нормативная структура переживания, – идеал начинает функционировать как критерий допустимого, и все, что указывает на противоречие, конфликт или неоднозначность, попадает в зону подозрения. Отсюда возникает понимание, что есть нечто соответствующее настоящей любви, и нечто, что ей не соответствует, – что и создает пространство молчания. Весь пласт земного не исчезает из опыта, но такие переживания начинают восприниматься как нарушения идеала, выглядящие как нечто, что должно было бы отсутствовать, если любовь подлинная. Следовательно, их выражение оказывается проблематичным, а признание подобного опыта интерпретируется как свидетельство дефекта самой любви. Ну вот это вот все, что мы любим: – Ты что сомневаешься в моей любви, собака такая? Да как ты можешь!
И тут и возникает молчание, – в столкновении с противоречием между реальным опытом и нормативной картиной любви. Однако отказаться от идеала оказывается трудно, потому что этот идеал придает отношениям смысл и оправдание. В результате выбирается стратегия – не ставить идеал под вопрос, а исключить из речи все, что с ним не согласуется. Молчание становится способом сохранить метафизическую конструкцию, не разрушая ее прямым столкновением с реальностью.

Любовь небесная

Но не менее опасно редуцировать любовь к исключительно духовному началу. Противопоставление материального и духовного на разных уровнях почти всегда идеологема, задающая изначальное понимание первого как низменного и недостойного, а второго как высшего и предпочтительного. В русской религиозной философии встречается тенденция противопоставлять секс как грубое влечение любви как возвышенному и духовному чувству. При этом сексуальность трактуется как природный, биологический уровень человеческого, а любовь как духовное событие, связанное с личностью, свободой и смыслом.
Отголоски этих представлений сохраняются и до сих пор, формируя пласты невротических паттернов разной степени выраженности. Когда сексуальность лишается сакрального статуса, возникают деструктивные психологические механизмы. Примером служит классическая дихотомия Мадонны и Блудницы, при которой человек оказывается неспособен совместить глубокое чувство с сексуальным влечением к одному объекту. Если партнер идеализируется как ангел или духовная опора, любое проявление плотской страсти начинает восприниматься как нечто грязное или унизительное, что ведет к сексуальным дисфункциям и чувству вины. Реальный же, живой человек с его потребностями подменяется метафизической проекцией. Отчуждение от собственного тела как от досадной биологической оболочки блокирует чувствительность и мешает полноценному диалогу. Конфликт проявляется в форме мимикрии под поиск осознанности или сакральной близости, – нет ничего более отчужденного, чем стремление найти своего человека, потому что в его основе остается страх перед хаотичной природой желания. Вместо того чтобы позволить желанию быть просто желанием, – странным, противоречивым, порой бессмысленным, – человек пытается перепрыгнуть через эту хаотичность и выйти на уровень высокого, «судьбоносного чувства. В результате чаще всего остается наедине со своими страхами, так и не найдя «своего человека». Свой человек не находится как потерянная половинка или как идеал из сказов, но становится в процессе реального, иногда хаотичного, иногда очень болезненного, но совместного пути.
Исцеление этого невроза возможно через признание, что духовность не противостоит биологии, а находит в ней свое реальное воплощение. Сексуальность человека не сводится к природе как к чему-то чисто инстинктивному, и мы также учимся ей, как учимся любви. Биология задает базовую основу, гормоны и прочее, но то, как с этим обращаться, природа не предписывает. Сексуальность пронизана культурой, символами, многочисленными пластами смыслов. То, кого человек желает, как переживает желание, какие формы близости считает возможными, все это формируется в символическом пространстве. Даже животная страсть феноменологически выступает как символический продукт равная по своему статусу любви духовной. Куртуазная любовь превращает желание в сложный ритуал и систему значений, а животная страсть лишь заявляет, что значения отсутствуют, хотя на деле опирается на не менее устойчивые культурные сценарии. Поэтому редукция сексуальности к «природе» выглядит не только упрощением, но и явной подменой понятий. Но и сведение ее к чему-то духовному это такая же подмена, только с обратным знаком. Если в первом случае желание объявляется «просто животным» и тем самым лишается человеческого измерения, то во втором облачается в метафизические рясы, становясь «встречей душ» и тоже лишается человеческого лица.
Но в обоих случаях имеется страх. Редукция любви к духовности это страх перед хаосом, уязвимостью тела и желания. Страх перед бессмысленностью события, – так ведь приятно думать, что ты был выбран другим не случайно и что это судьба? Но и редукция любви к биологии скрывает страх перед глубиной, ответственностью, личностью и близостью. Страх перед тем, что поступок потребует от тебя степени ответственности, что требует от тебя настоящего присутствия. Как писал классик: Любить это видеть человека таким, каким его задумал Бог. Но кто готов выдержать взгляд человека, высвечивающим в нас эти глубины? Кто готов сам бросить на другого такой взгляд?

Биология и любовь

Весна пришла. Ну и вот можно поговорить про любовь. Но мне вот что бросилось в глаза, – натолкнулся на видео, где умный биолог говорит о химии любви. Подумал я, подумал, хрень какая-то. Надо написать что-то. Забавно, что вообще такое приходится говорить, но раз в школах не учат азам философской грамотности, приходится иногда говорить и такие простые истины. Впрочем, о простых истинах только и стоит говорить.

Действительно, нередко, а то и часто можно встретить людей, описывающих любовь биологическим, химическим языком, – (в действительности же все наоборот, это «язык любви» вплетается в биологизм, но об этом в скобках), – сводя ее к биохимическим реакциям в организме. И что прискорбно, находятся люди, которых такое объяснение устраивает. В чем проблема? Когда любовь описывается таким образом, происходит грубая подмена, ничем не отличающаяся от того, как если бы изучение живописи свелось к химическому составу красок, – конечно, краски важны, их состав важен, но суть живописи не в этом, и тем более переживание прекрасного тоже не сводится только лишь к краскам.
Вот еще аналогия, отражающая такой тип мышления: можно физиологически описать как фотоны попадает на сетчатку и как срабатывают рецепторы, как сигнал идет по зрительному нерв и т.д., но никакой нейрофизиологический отчет не скажет, почему именно образ этого человека вызывает конкретное чувство влечения или восхищения. Эти смыслы формируются на уровне личной истории и культурного контекста, куда физиология напрямую не заглядывает.
А что же с любовью? Можно, пожалуй, описать ее материю, – хотя любовь гораздо сложнее, явление, нагруженное множеством пластов смыслов, – но биологическое описание отражает лишь механизм чего-то, но чего именно? Какое это отношение имеет к структуре переживания? Можно объяснить через химию, как тело реагирует, но это никак не объяснит, что именно ты ощущаешь. Условный Маугли, встретив на своем пути Мауглянку, мог бы почувствовать странное волнение, но он бы точно не знал, что с этим делать, как это назвать и в какую форму привести.
Любовь про смысл, символические связи, эстетические и моральные контексты. Как переживание она содержит слой интерпретаций, личной памяти, который не редуцируется к набору молекул. То же самое касается и смерти: биолог может описать разложение материи, но понять переживание смерти и ее смысл это уже задача философа.
Интересно, что попытка свести любовь к биологизму создает иллюзию понимания. Можно показать, как сердце бьется быстрее, что дофамин выделяется, но это не объясняет, почему конкретная связь с конкретным человеком вызывает счастье или страдание. Такой подход полезен тем, кто хочет обезопасить себя от «негативных последствий» любви, – ведь если любовь это только химия, кажется, что можно дистанцироваться от происходящего. Но сама эта дистанция неявно свидетельствует о страхе перед включенностью в переживание. Мы еще не знаем, что такое любовь, а уже пытаемся ее избегать, сводя ее к реакциям организма. И в этом есть какая-то трусость, – если не экзистенциальная, то эпистемологическая, – а там, где страх, места для любви нет.

Про антиномию суждения вкуса или почему о вкусах не спорят

О вкусах не спорят только те, у кого его нет, – Кант говорит чуть мягче: первое общее место в области вкуса заключается в положении, которым каждый, лишенный вкуса, полагает защититься от упрека: каждый имеет свой вкус.
Пресловутое «о вкусах не спорят» оправдано там, где речь идет о сенсорном чувстве, – вот люблю я яблоки и вряд ли любитель апельсинов захочет подискутировать на эту тему. Именно на этом уровне оправдан и тезис «Красота в глазах смотрящего» – это субъективизм вкуса: красота здесь это личное предпочтение, как вкус к еде или цвету. Это своего рода пассивная стратегия отказа от диалога, – защита, как говорит Кант, – и как отказ, он тем самым скрывает притязание на всеобщность, которым сопровождается суждение вкуса. Красота в глазах как принцип действует как бы отрицая эту всеобщность, и если бы красота была такой, то суждение вкуса не отличалось бы от суждения о приятном, и тогда живопись ничем не отличалась от малярного мастерства. Мы бы не спорили о красоте, не чувствовали раздражения от несогласия, не апеллировали к «нормальному вкусу». Но мы именно это делаем, и Кант объясняет почему: разум в суждении вкуса проецирует целесообразность формы как общую для всех разумных существ, потому что эта гармония способностей априорна и предполагается одинаковой у всех.
Здесь важно уточнить, что эта универсальность не вытекает из субъективного желания, апелляция к общезначимости суждения вкуса основана на априорной гармонии. Иными словами, когда мы говорим «это красиво», мы не просто выражаем личное мнение, а предполагаем, что разум любого человека, действующего правильно, способен прийти к сходному чувству. Именно эта априорная структура разума делает спор о вкусе одновременно бессмысленным с точки зрения доказательств и необходимым с точки зрения социального и эстетического опыта. И именно поэтому эстетическое суждение – это дело разума, а не чувств, и поэтому искусство нельзя свести к сенсорике и скрываться за риторикой «у каждого свой вкус» когда не понимаешь говноживопись или скучные фильмы. Если человек говорит «это говно», а ему отвечают, что «у всех свой вкус», перед нами отказ от эстетического измерения как такового и уход в зону сенсорного.
Далее: второе общее место в области вкуса, которое употребляют даже те, кто признает за суждениями вкуса право на общезначимость, гласит: о вкусе нельзя диспутировать. Это означает: хотя бы определяющее основание суждения вкуса и было объективным, но его нельзя свести к определенным понятиям; стало быть, относительно самого суждения ничто не может быть решено с помощью доказательств, хотя можно с полным основанием спорить о нем.
И тут мы должны признать: спор, предполагающий истину, невозможен, и если он изначально не предполагает наличие истины, то это не спор, а сотрясение воздуха. Почему все же нельзя спорить об искусстве? Все просто, – суждение вкуса не основано на таких понятиях, которые позволяют подводить частное под общее по правилам и приходить к однозначному выводу через доказательство, в таком случае, мы могли бы найти одно-единственное и верное понимание искусства. И тогда никаких тебе интерпретаций и никаких тебе вариаций, – единственное верное понимание, которые ничем не отличалось бы от любой другой познавательной способности. Но вот тут-то и проблема, что суждение вкуса это как-раз таки не познавательный акт. Итак, антиномия суждения вкуса заключается в том, что о вкусе нельзя диспутировать, поскольку нельзя прийти к конечной точке, которая бы всех удовлетворила, и с другой стороны… мы только и делаем, что спорим. Даже когда нам кажется, что не спорим.

Сон и абсурд в повести Н.В. Гоголя «Нос»

Многие давние подписчики канала, вероятно, помнят, как несколько лет назад я увлекся Гоголем в своих литературософских поисках. Было прочитано несколько публичных лекций, написано какое-то количество текстов, часть которых так осталась черновиками к ненаписанным книгам или небольшими заметками здесь. Но один текст все-таки дошел до своего логического конца и вышел статьей в «Томском вестнике». В ней я высказал все, что мне кажется важным в понимании природы абсурда и реальности, о их призрачных и едва уловимых границах, что с изобилием дает нам пережить творчество Гоголя.

Семен Ларин затронул интересную тему о конкуренции философского контента. Но, как по мне, тут я не вижу существенно проблемы.
Я никогда не рассматривал себя как проект или контент, наверно, будь так, я бы очень быстро выгорел, поскольку отсутствие реакций, обсуждений, популярности меня бы могло огорчать. Конечно, реакции и мнения важны, но не они суть почему я это делаю. Главное, что у меня есть, что задать и о чем поговорить и исток этого желания – моя личная потребность в этом разобраться. Поэтому мои вопросы нередко самые простые по своей форме. То единственное, почему я это делаю, – потому что мне это нравится. Нравится говорить, приглашать гостей обсудить какие-то интересные мне вещи. Мне это больше напоминает курилку, чем доклады на конференции. По крайней мере, я бы к этому стремился. Есть ли тут конкуренция? Может ли конкуренция быть в курилке, если представить ее в онлайн формате?
Если и есть, то лишь за сам внешний объект. Но все же не он определяет разговор, а то, как ты его выстраиваешь. К сожалению, основная проблема такого рода контента, что он почти не полемичен, и часто принимает форму обсуждений докладов на конференции, – я бы назвал это своего рода профессиональной деформацией, которую в данных форматах следует искоренять. К примеру, мой разговор о насилии с Андреем Леманым, – я доволен содержанием своей речи, все это давно во мне вызревает и это хорошо, что я смог что-то выговорить, но как итоговый результат это не то, что я хотел бы сам видеть как пример хорошего диалога. Но, вероятно, у Андрея другая стратегия, и для его проекта это нормально. Как по мне, интересный разговор определяется не формальный предметом, а тем, кто его ведет, кто задает вопросы, кто полемизирует. Я не считаю себя образцом такого рода диалогов, но хотел бы стремится. Я это все к чему, я не думаю, что тут вообще имеет место разговор о конкуренции, – то, как сделает Андрей – сделает только он, а как сделаешь ты – только ты, даже если формальный предмет разговора будет один и тот же. Тут ты прав, стоит уделять внимание вопросам. Может быть, поэтому я хоть и готовлюсь к разговорам, но всегда с осторожностью, – мне не нужно знать все о том, с кем я говорю, и если гость повторит сказанное им уже где-то когда-то, для меня это не проблема, а для гостя - еще раз отточить для себя понимание того, о чем он говорит. Поэтому важным являетсякак мы отреагируем на это и какой вопрос сможем задать, – что и определяет содержание диалога.

Над рукописями трястись

Насколько слову нужна материальность? Зависит ли смысл от дыхания и паузы, или же смысл всегда предшествует слову? Возможно, тело знает о слове больше, чем сознание, и потому так упрямо вмешивается интонацией и жестами.
На днях я потерял доступ к своему аккаунту Microsoft и вместе с ним к архиву текстов в OneDrive. Восстановить его не удалось. Утешаю себя тем, что большая часть содержимого мусор хранившийся годами. Были там и лекции, какие-то неопубликованные книги, рассказы, но по-настоящему обидно за дневники.
Я веду дневник с двенадцати лет. Некоторое время он существовал в бумажном виде, и с этими тетрадями связано немало историй, то я их терял, их читали и те, кому следовало, и те, кому вовсе нет. В какой-то момент я перевел все в электронный формат, а бумажные оригиналы утопил в Фонтанке. И вот теперь вопрос о материальности слова это уже не про тактильность и не про шорох бумаги, а про элементарные условия существования, про носитель, который внезапно оказывается смертен.

Антропология телесности: Искусство шибари. | Борис Мосафир.

Новый год начинается с нового выпуска подкаста, посвященного антропологии телесности, а именно вместе с Борисом Мосафиром говорим о шибари. В философской антропологии телесность понимается как способ быть в мире, переживать границы, власть, время и уязвимость. В шибари тело оказывается в ситуации, где режимы контроля нарушаются добровольно, – движение ограничено, дыхание, вес, боль и зависимость от другого выходят на первый план. Это создает особый антропологический контекст, в котором телесный опыт становится предельно явным.

Подкаст
Видео

Я тебя понять хочу, смысла я в тебе ищу
или о различии рассудка и разума

Давно хотел написать заметку о различии рассудка и разума, но вот и подходящий повод нашелся. В подкасте с А.В. Ахутиным речь заходит о Стихах, сочиненных во время бессонницы А.С. Пушкина, и я, затрагивая тему смысла, вскользь упоминаю Канта но почти не разворачиваю при чем тут Кант. Но все очень просто: с его подачи мы научились различать рассудок от разума. И смысл же это не дело рассудка, но дело разума.
Функция рассудка формальная, и он лишен экзистенцаильного или теологического модуса, и здесь нет вопросов «зачем» и «почему». Те же категории рассудка это не смыслы, но схемы или сети упорядочивания данного. Но не они порождают смысл. Рассудок, с его неспособностью выйти за границы видимости и логики, не мыслит в идеях разума, для которых характерно нацеленность на первопричину и на абсолютное и безусловное единство основания, которое не может быть дано в опыте и потому мыслится лишь как регулятивный предел, а не как познаваемый объект. Разум же работает именно там, где возникает вопрос смысла, но не как форма знания, а как ориентации. Его идеи не добавляют ни одного нового предмета, ни одного нового определения объекту. Они задают направление, к целостности, завершенности, безусловности. Когда мы спрашиваем о смысле мира, истории, субъекта, мы неизбежно выходим за пределы того, что может быть дано и определено рассудком. Это и есть пространство разума.
Можно сказать, что разум не мыслит мир, но делает возможным его осмысление, задавая пределы, в которых мир вообще может быть понят как целое, а не просто как груда явления фактов. Рассудок же всегда ищет обусловленное. Вопрос о смысле здесь не знает пределов и пускается в дурную бесконечность, поиск основания для основания, смысла для смысла, бога для бога и т.д. Это царский путь рассудка, который приводит часто к депрессии и суицидальным мыслям, поскольку никакого смысла тут нет. Любая найденная «причина смысла» тут же оказывается условной и заменимой. Возникает пустота. Но не потому, что смысле нет, а потому рассудок по своей природе не способен удержать безусловное. Он может свести смысл к функции, природе или логике, но ничто из этого не ответит на вопрос ради чего целое вообще должно иметь значение. Рассудок дает знание, но не дает ориентации в мире. В строгом смысле, рассудок и мира-то не знает, как не знает он и Бога.
Подменяя вопрос смысла вопросом причины, мышление работает против самого себя, обнаруживая, что любая точка смысла может быть полностью объяснена как случайный результат цепи условий, но тем самым лишена ценности. Разум же идет трудным путем потому, что он отказывается от легкого удовлетворения. Он не обещает ответа в виде факта, – собственно поэтому кроме прочего он и уничтожает онтологического доказательство Бога, – с целью спасти Его, а не уничтожить. Разум удерживает вопрос в форме идеи как требования целого, первоосновы, безусловного. Но опасность этого пути в появлении новых иллюзий метафизики. Поэтому для Канта и важно говорить о критике разума, а не о его апологии.

О неактуальности Бахтина

Я могу понять, почему Бахтин оказался значимым в 1960–80 годы, став едва ли не иконой гуманитариев, – по многим причинам, и не в последнюю очередь попал в цель его пафос Другого и диалога, который отражал запрос в пространстве безвремения и духоты на живое, человеческое слово. Я уже отмечал, что диалогизм как философия порождается из глубинной тоски и одиночества, а весь его гуманистический пафос рассыпается в пыль, стоит только чуть проанализировать на философскую составляющую концепцию Другого. Диалогизм Бахтина как философия это брызги, а не глубинной течение океана. Да, живя в Сранске, в котором Бахтин прожил большую часть своей жизни, одним из спасений будет тоска по Другому, Диалогу, Большому времени и т.д., но Сранском была вся страна, живущая под колпаком железного занавеса. В 1960–80-е годы живое слово было дефицитом. В условиях культурной монополии любое слово Другого приобретало почти сакральное значение.
Я не могу сказать, что сейчас Бахтин совсем не актуален, он все также удобен для дешевых псевдогуманистических и околохристианских спекуляций, но в строгом смысле его пафос значительно снижен в виде запроса, и это очевидно, поскольку сейчас слишком много Другого. Для Бахтина это структура, завершающая образ человека, говорящая ему что-то такое, чего он сам о себе знать не может. Мало кто замечает, что Другой полагается через дистанцию, – он способен видеть меня как объект и якобы завершает мой образ. Якобы – поскольку само это завершение еще нуждается с моей стороны в признании, – это я позволяю Другому сказать обо мне слово. Тем не менее, Другой здесь функционален, если хотите, они понимается как средство, но не цель, что просто подрывает всякий гуманистический пафос диалогизма как несостоятельный. Слово Другого обо мне не действует автоматически, оно должно быть принято. И в этом месте обнаруживается скрытое противоречие, поскольку тот, кто якобы завершает меня, оказывается зависим от моего согласия на это завершение. Другой не производит смысла, а лишь предлагает его. Он не учреждает мою целостность, а выступает как один из возможных ресурсов для моего самоотношения. Его избыток видения оказывается не онтологическим преимуществом, а предложением интерпретации, которое может быть принято, и может быть отвергнуто. Другой не завершает, он конкурирует с другими возможными взглядами, включая мой собственный.
Но важно сейчас проговорить, что Другого даже в этом смысле оказывается слишком много, отсюда и проблема расширения границ насилия, не как появления новых способов воздействия, а как феноменологического вторжения, когда присутствие Другого навязывается мне независимо от моего согласия и нарушает мое пространство субъекта. Иными словами, насилие здесь понимается не как инструмент, а как факт опыта. Избыточность Другого превращается в посягательство на автономию Я, и границы субъективного пространства становятся предметом постоянного давления. Сейчас задача уже не в том, чтобы получить слово Другого как подтверждение своей онтологической завершенности, а в том, чтобы управлять потоком интерпретаций и строить границы Я, защищать собственное пространство субъекта. Другой уже не утешает, не завершает, а вторгается, заполняет, давит. В этом смысле бахтинский пафос утратил актуальность, потому что условия, в которых он имел смысл, исчезли, дефицит слова сменился избытком интерпретаций.

У автора канала сегодня день рождения. Так что если вы давно хотели что-то мне сказать и пожелать, – у вас есть повод, и я поднимаю за вас этот эту чашку кофе.

К слову

Так что же значит поставить вопрос о слове? Если мы ищем сущность слова, то любое описание его функций следует отбросить как поверхностную интуицию. Прежде всего это касается его коммуникативной составляющей. Если мы отличаем слово от знака, символа, иероглифа или жеста, то передача информации не является той целью, которую мы преследуем, ставя вопрос о слове. В противном случае слово превращается в разновидность знака, вроде дорожного указателя или эмодзи. Но знак лишь указывает на нечто иное, не имея собственного бытия, только функцию. Слово же способно не просто указывать, но оно может быть началом и истоком бытия.
Для понимания слова можно обратиться к тому, кому по самому предназначению суждено пребывать в напряженном поиске нужных слов. Тем и отличается поэзия от простого стихосложения: в последнем случае замена всех слов не приведет к искажению смысла. Говорят, поэзия непереводима, но непереводимо любое слово, поскольку мое слово, понятое другим, – уже становится другим словом.

Найдешь и у пророка слова
Но слово лучше у немого

Этот стих Арсений Тарковского показателен, – я выбираю его не из верности поэзии, а как отражение собственных интуиций. Мы знаем это по себе, когда пытаемся найти подходящее слово, то, которое должно достичь цели. Напряженно ищешь как слепой в темноте очки, которые все равно не способствуют отчетливости зрению. Может быть, следуя примеру Эдипа, лучше то зрение, что лишено глаз? Значит, эта цель, это воля к приручению хаоса и есть исток слова, – напряженная немота, не дающая покоя, тяжелая тишина тотального одиночества, сквозь которую, как сквозь первозданную тьму, пробивается слово.

О диалогизме как этике одиночества

Нет философии, более пронизанной чувством одиночества, чем диалогизм, – весь ее пафос Другого проистекает не из радости общения, а из бесконечной тоски по нему, рождаемой разрывом между Я и Другим. Идея бытия в диалоге обретает свой голос только в свете того, что никакое Я не может стать самотождественным, а никакое Ты полностью доступным без того, чтобы не быть надломленным моей волей. Так метафизика одиночества маскируется под этику общения.
Но нужно пояснить, что диалог это прежде всего воля к Другому, которая никогда не может быть удовлетворена. Можно понимать эту встречу как обещание встречи с Богом, и неслучайно нет ни одного диалогиста, кто не был бы прямо или косвенно вплетен в религиозную традицию. Бахтин может показаться исключением, но это лишь поверхностное впечатление. Другой это некто, приходящий извне, как откровение. Поэтому религиозный подтекст у всех диалогистов неизбежен.
Теперь об одиночестве. Понимаемое как изначальный и даже первичный человеческий опыт, в свете которого мы рождаемся и умираем, оно лишено того экзистенциального напряжения, благодаря которому вообще являет себя как одиночество. Нет, одиночество не изначально, оно возможно только в первичности Другого, оно имеет отношение к присутствию других людей, именно в их свете и обозначает себя как негативный модус соприсутствия. Другие это еще не все те, кто просто вокруг меня. Если я смотрю из окна и вижу на улице прохожих, здесь тоже еще нет Других. Другой соприсутствует мне в опыте, в котором я не отличаю себя от него. Ключевым тут является возможность разделить опыт, событие, присутствие. Теперь ясно, что одиночество это дефективный модус воли к соприсутствию, дефективный модус воли к равенству бытия с другими. Одиночество как тотальный разрыв между мной и другими словно не замечает, что другие никуда не исчезают, они также продолжают структурировать мой опыт. Они могут присутствовать на фактическом уровне, но событийно его нет. Поэтому, кстати, нельзя быть одиноким на необитаемом острове, поскольку нет того, в свете чего я мог бы испытать одиночество как событие, нет самого измерения Другого, а значит, и возможности переживать одиночество. Когда одиночество мыслится как событие, оно обнаруживает себя как способ, в котором присутствие встречает Другого в горизонте чуждости, отстраненности, безразличия. Таким образом, одиночество это не исключение из соприсутствия, а особая, дефективная форма отношения к нему. При этом различии ясно, что одиночество не преодолевается просто присутствием другого рядом. Или – не преодолевается коммуникацией или диалогом. Ничто так не усиливает чувство одиночества как слова.

Взгляды и слова

– Она так на меня смотрит, с таким напором и настойчивостью, что, кажется, ей даже глаз не нужно, чтобы смотреть! И рук не нужно, чтобы меня поймать, чтобы меня согреть.
Если сильно зажмуриться, страх исчезнет, скроется за тенью, погаснет, как свет. Зачем мне страх, если он е пахнет прелой землей? Взгляд вторгается в плоть, нарушает биение сердца, сбивает дыхание. Нарушает сон.
И чем внимательнее смотрит, тем бесконечно мимо. Все не то и все не туда! И хоть весь человеческий словарь высыпь на землю, – ни слово не прорастет в этой земле, и все будет мимо, как падающие осколки звезды в черном небе.
Взгляд застревает в окне.
Окно застревает в раме.
Рама застревает в стене.
Стена застревает в доме.
Дом застревает в земле.
Земля застревает в пустоте.
Я смотрю в пустоту – пустота
застревает во мне.
– Впрочем, мы всегда бесконечно далеки друг от друга. И те немногие моменты понимания между нами не более чем усталость и воздержание от битвы. И пропасть эта тем вернее, чем плотнее и гуще слова. Вероятно, мы только тогда и не ошибаемся в людях, когда ничего не говорим о них. Но просто позволяем быть.

Стрим. Заратустра и философия Ницше. Гость – Александр Сысолятин.

Фридрих Ницше – один из немногих философов, влияние которого выходит далеко за пределы только лишь философии. В этом выпуске подкаста вместе с Александром Сысолятиным, выпускником кафедры истории зарубежной философии МГУ им. М.В. Ломоносова, исследователем философии Фридриха Ницше говорим о философии немецкого философа, главных его философских концептах, и, конечно, его ключевом герое и альтер эго – Заратустре.
https://youtu.be/JovKZM0XeuI