Синий Холст | Владимир Маковцев

Спасибо всем, кто пришел на первую встречу курса, спасибо еще раз за доверие и интерес!

Один из вопросов, который мы обсуждали, связан с тезисом – любить, значит видеть человека в полноте его бытия, что во многом перекликается со словами
– любить значит видеть человека таким, каким его задумал Бог. Это звучит красиво, но если этому довериться, то возникает вопрос, чем же это отличается от попыток проработать с психологом свою способность к принятию другого человека? Разве не учат нас быть терпимее, внимательнее к тем, кого мы любим, принимать его со всеми его тараканами? Но вот здесь и возникает кардинальное отличие психологии от философии: полнота другого уже мне дана до всякой способности им быть мной замеченным. То есть, мое рассудочное желание быть направленным на него как на некую цель, уже вторично изначальной расположенности к нему. Я расположен к Другому даже если не замечаю его или стою спиной к нему. Он уже здесь. Поэтому здесь не стоит вопрос о принятии сложного характера или чего-то вроде этого, – психологическое принятие другого держится горизонта терпимости, чаще всего на уровне компромисса, и, главное, инаковость оказывается схваченной категориальным языком, и потому оказывается лишенной той изначальной свободы, в которой она вообще явлена. Другой здесь все еще объект, пусть и «проработанный», «не инфантильный», «осознанный», но такой мертвый. То есть любовь не про то, что я научился терпеть его особенности, но что его инаковость вторгается в мою жизнь и меняет меня, а не просто укладывается в мою систему координат. Вот мне и хочется вернуться к тому изначальному чистому опыту Другого, в свете которого он дан как Ничто, – а это и есть существенная характеристика иллюзии, от которой мы оттолкнулись вначале, сославшись на слова Мамардашвили, что любовь это и есть иллюзия. Видеть другого в полноте его бытия в предельном значении означает принять его вне категориальных значений, которыми мы описываем любое другое сущее. Это не долженствование или обязанность, и это не выражается в оценочных значениях. Это означает быть открытым и к его закрытости, не пытаясь определить эту закрытость в категориях «сложный и травмированный характер», «социопат», «избегающий тип», – все эти категории нисколько не приближают к другому, и никакие проработки другого своей проблемности не решат эту проблему. В лучшем случае, усыпят ее как наркотик.
Психология может учить терпимости, внимательности, и это ценно, но само по себе это этический базовый минимум, а не любовь. Можно быть очень принимающим человеком и не любить. Можно любить, будучи тревожным, нетерпимым, неловким, несовершенным, и можно любить тревожных, болезненных, избегающих и не превращать их в объект исцеления.

Wim Wenders – Anselm. Das Rauschen der Zeit (2023)

Ансельм Кифер и Хайдеггер

На следующей неделе начало курса. Напомню, что это не еще один курс по философии любви, где вам рассказывают, как понимал любовь Платон, Барт, Фромм или Сартр, и почему сейчас все уже не так как раньше. Это не интеллектуальная история любви, которая, как любая история, слишком далека от нашего личного опыта.
Мой курс это разговор изнутри события любви в постметафизическом мире, при котором обращение к философии оправдано как к материалу, а не к цели самой по себе. Исходная точка – любовь по определению иллюзорна, и эта иллюзия не нуждается в разоблачении, а требует понимания того, как именно метафизические остатки превращают ее в ритуал, проект, высший смысл или зависимость.
https://t.me/blue_canvas/1092

Начало – 26 сентября
Аннотация курса
Для связи – @vl_makovtsev

Красота

19 сентября проведу очередную встречу в философском клубе лектория «Маяк». Поговорим о красоте, вкусе и спорах о них, и прежде всего о том, что вообще стоит в основе переживания красоты. В центре внимания, конечно, будет кантовская способность суждения, которая все также остается близкой мне.

Раз метафизика красоты есть движение в сторону созерцания чистой формы, при котором материальное и изменчивое уходит на третий план, можно сказать, что цифровое искусство гораздо ближе к платонизму, чем могло бы показаться. Конечно, материя в цифровом искусстве не исчезает, но она уходит на третий план и точно не является целью творения, и как в платонизме, форма существует как структура, независимая от материального воплощения. И здесь мы сталкиваемся с некоторой скудностью материального, поскольку внимание смещается в сторону смысла, идеи, концепции. Но чем больше в искусстве «смысла и концепции», тем менее оно автономно, поскольку оказывается, что ему чего-то недостает, чего-то внешнего, если не вечных смыслов, то хотя бы текста под картиной, который задает вектор понимания. Это и есть скудность как недостача.
Вопрос, конечно, не в том, что лучше или хуже, а в том, что ближе и что откликается именно тебе. Человек, выбирающий цифровое, может бессознательно выбирать не вещь, а структуру, смысл, идею. Метафизика же, кроме того, что за ней стоит страх к изменчивости и непредсказуемости мира, есть движение к статичности, предпочтение формы и идеи материалу, уникальности и присутствию. Скудное здесь понимается не в оценочном смысле, а в смысле лишенном материально-телесного насыщения, при котором творение резонирует с тобой, таким же телесно-материальным существом. В конечном счете, хрупкость материальной основы творения восхищает и притягивает именно своей невозможностью укорениться в категориях вечности, но при этом имеющей волю к своему бытию. Как цветок, пробивающийся через вечность бетона. Уникальность события не в том, что для него нет привычных категория и понятий, – хотя именно это лежит в невозможности определить бытие, Бога или Другого, – но еще в его способности идти наперекор невозможности, как напряжение между формой и конечностью, между стремлением к бытию и невозможностью обрести окончательную опору в вечном.

Встречается как-то нейробиолог и философ в Переделкино на дискуссии, посвященной воображению.
Нейробиолог такой говорит:
– Вот вы сейчас вообразили себе «яблоко», а у вас там в этот момент активируются нейронные сети, физиологические процессы.
А философ ему и отвечает-то:
– Это все, конечно, хорошо, кто ж спорит, вот только в моем непосредственном опыте для меня даны не нейроны и импульсы, а само яблоко в его ценностно-смысловой полноте. И именно с этим мне приходится иметь дело. Но даже «переживание яблока как набора нейронов» тоже дано как смысл как модель объяснения.
Вот и поговорили.
Но вообще было интересно, особенно касательно якобы отмирании воображения в мире ИИ, которое якобы заменит человека, – знаете, если ваше творчество может заменить ИИ, наверно, такое творчество не много-то и стоит.

Критика метафизики любви

Если вы давно хотели поговорить о любви как о любви, а не истории идей и всего того, что нам оставили великий умы, то мой экзистенциально-феноменологический курс именно для этого.
Можно ли увидеть любовь как любовь, минуя вопросы о сущности, смыслах, предназначениях, всего того, что вынуждает нас говорить об отчуждении любви? Метафизика любви это не только путь к Абсолюту, Богу или истине, но и любые формы «последних истин» в понимании правильной любви, в том числе тех, кто дают нам биологи или некоторые психологи. Но если любовь это да не чувство, но иллюзия, что стоит за этой попыткой требовать от нее «вечности» и «доказательств»?

Коротко в карточках
С программой можно ознакомиться здесь
Подробности и запись – @vl_makovtsev

Ценности и идолы. Опыт феноменологической аксиологии

С тех пор как понятие «традиционных ценностей» вошло в академическую дискуссию, я постоянно ловил себя на мысли, что присутствую внутри части какой-то идеологической, если не сказать прямо – пропагандисткой кампании. Я не люблю, когда мне на уши вешают лапшу и вынуждают некритично отнестись к тому, что проблематично в самих своих основах. Я убежден, что среди адептов такого понимания ценностей есть те, кто искренни в своем понимание вещей, но строго философским мне назвать сложно. Поэтому мной было принято решение о написании специально посвященной аксиологической теме статьи, в которой можно было бы поставить прямо вопрос о смысле ценностей в постметафизичееском мире. Звучит примерно так же, как разговор о человеке после «смерти человека».
Статья писалась долго, отдельные ее части были написаны здесь у меня на канале в качестве заметок. Не скрою, было приятно опубликовать эту статью именно в журнале Patria, специализированном журнале на эту тему. Само наличие такой статьи среди дискурса «традиционных ценностей» как по мне есть важный маркер, что академическое сообщество все же не так безнадежно. К тому же хочется поблагодарить редколлегию, которая, приняв статью, дала рекомендации по ее корректировки, что последнее время мной встречается не так часто, – тут либо отвергают тексты, либо молча принимают. Так что текст должен быть не плохим.

Нередко новые слушатели моего подкаста испытывают некоторое непонимание, почему я нередко говорю много, перебивая гостя, и тем более с ним спорю. Особенно это касается тех слушателей, которые пришли извне, следом за каким-то гостем. Но причина проста, я ведь не зову гостей ради гостей, и это не интервью. Но последнее время я не публиковал ни одного подкаста, при том что попытки записать были, но все они вышли в духе типичных скучнейших докладов на конференциях, на которые никто не ходит, кроме самих докладчиков. Мне такой подкаст не нужен. Я зову тех, кто, как мне кажется, сможет прояснить для меня некоторые проблемы или интересные места. Но иногда в процессе записи подкаста я понимаю, что выходит не разговор, а лекция, причем даже не лекция, а какая-то типичная пустая болтовня в худших традициях философского знания. Тогда я понимаю, что публиковать это никак нельзя, но что с этим делать, я тоже не знаю. И ведь обижать не хочется гостей, они же не виноваты, что я несколько ошибся в выборе их в качестве гостя.

Зачем читать?

Чуть ли не у каждого литературного блогера можно найти контент в духе «Почему важно читать книги», «Вы все время неправильно читали», «Что вы упускаете, не читая», «Почему книги делают вас умнее», «Не читают книги только фашисты», «Почему следует сжигать не читающих», «Не читаешь книги – значит пидор». Не нужно быть фрейдистом, чтобы представить, сколько членов во рту было у таких блогеров.
В философской среде это ближе к форме: если тебе нечего сказать, то говори о философии, какая она мудрая, красивая и свободная. Но все же, если выйти за границы популярного жанра, это встречается реже. Но есть, а поскольку двойные стандарты – это плохо, но двойные стандарты – это хорошо, скажем, что для нас это вполне оправдано: не всегда очевидно, зачем и как читать философские тексты. Мы же как на первом курсе прочитали гераклитовское «многознание уму не научает», так и живем с ощущением, что истина где угодно, но только не в словах. Вероятнее она между ними. Уму может и не научает, но и не вредит точно, и все же, если кто-то из исследователей философии скажет, что он прочитал полностью все 167 классических трактатов, которые при этом не входят в перечень его специализации, имейте в виду, он врет. Факт в том, что и после защиты диссертации такой исследователь может ни одного диалога Платона или Ницше не прочитать и это нормально, и что нисколько ему не мешает преподавать этих Платона с Ницше студентам, рассказывая о их мудрости, красоте и свободе. Зачем его читать, если он специализировался на каком-нибудь Дерриде или Делезе? Ну или наоборот, хотя это и реже, поскольку есть некая закономерность: исследователи античной философии в среднем более эрудированны, и чем ближе исследователь к современности, тем более он деревяшка. Поэтому для философа вполне оправданно задать вопрос: зачем ему читать? Но ответ очень прост: философ должен знать все. И в этом его проблема. И не только в той области, которую мы назовем «философией», но вообще все должен знать. Поэтому философ не боится высказываться там, где «не его зона компетенции». И если для всех остальных это добродетель, то для философа порок. Философ должен стремиться знать все, в противном случае он никогда не достигнет понимания, что он ничего не знает.
В одном месте каторжный и расстрелянный советской властью философ Павел Флоренский, писал:

Мои позднейшие религиозно-философские убеждения вышли не из философских книг, которых я, за редкими исключениями, читал всегда мало и притом весьма неохотно, а из детских наблюдений и, может быть, более всего – из характера привычного мне пейзажа.

Ну и чем это кончилось? То-то же!
Конечно, я немного иронизирую, к тому же Флоренский мне милей, чем кровопийца, и его позиция органична мне, и я больше доверяю философам, чьи тексты строятся на попытках преодолении личных тревог, депрессий и суицидальных настроений, а не на бесконечных ссылках к классикам философской мысли и пережевыванию, что они там когда-то сказали.
Но вообще, если вы задаетесь вопросом «Зачем читать философский текст», то я бы ответил цитатой из Мамардашвили:
лучше пить вино и веселиться.

О свободе и любви к человечеству

В субботу в рамках лектория мы говорили о свободе, и один из вопросов, который мы обсуждали, звучал примерно так: должна ли свобода быть свободной или что нам толку от свободы, которая ничему не служит? Диалектическая свобода от оков все же нуждается в этих оковах, чтоб быть свободной, и лишись она их, что останется от нее? Собствепнно, это и есть свобода, полемос, отец всех вещей! И все же такой холодный и отчужденный от человеческого сердца, которому все чаще хочется быть просто ежиком в тумане, упавшем в реку. Когда-нибудь мы еще вернемся к бессилию как добродетели храбрых, которым не нужен ни щит и тем более ни меч, чтобы дышать высоко в горах.
Каждый хочет быть свободным, но вот начнешь прояснять, что человек под этим понимает, и оказывается, что все, что угодно, но только не свободу. Чаще человек хочет быть просто счастливым, но, поскольку на свете счастья нет, то стремится он к покою и воле, под которыми и понимает свободу. Свобода привела тебя в пещеру, в которой ты находишь все те же платоновские оковы, которыми радостно приковываешь себя. Опять не то, опять желание оказалось мимо цели. Я знал одного великого героя, чья мудрость завела его в отцеубийство и инцест.
Другая линия понимания ведет нас к ответственности, которая в некоторых философских построениях достигает границ мира. Но какой же это самообман, чувствовать и переживать ответственность за судьбы мира, и при этом прятать свое бессилие перед своей судьбой за чертами своего характера или детских травм! Очень удобно любить все человечество и творить во имя его разные бесчинства.
Человечество все стерпит, в нем можно спрятать и кровь младенцев, и крики, и стоны. Человечество это хороший объект любви тех, кто не способен вынести тяжести присутствия Другого, и как тут не вспомнить карамазовское: «чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности». Но что толку от этой любви, если она никого не может ни погубить, ни оживить, а для самого человека оказывается стеной между ним и миром? Велика любовь размером с пузырь!
Мы уже говорили, что полнота присутствия Другого – это Ничто. Полнота же присутствия человечества – это тотальное все как еще одна форма Абсолюта, неспособного уместиться в единичном уме. И вот ответственность, ставшая формой свободы, здесь оказывается тотальным контролем или, говоря проще, загноившим неврозом, поскольку все оказывается подчиненным необходимости, которую мы все же ставим по ту сторону свободы. Я, конечно, понимаю, что любовь это иллюзия, но когда она сама направленна на иллюзию, это не только противоречия в суждении, но форма шизофрения. Любить можно что-то конкретное, что можно взять в руку или во что можно всадить нож, – тут уж каждому свое в меру его глубин. Что нельзя уничтожить, то и любви не стоит

Философское консультирование. Экзистенциальный анализ.

Друзья! Напомню, что у меня есть разработанные философские курсы, на которые я по прежнему провожу набор слушателей, но нередко ко мне обращаются с иными запросами, более мировоззренческого и даже терапевтического характера. В таких случаях занятия естественным образом переходят в формат, который уместно назвать философским консультированием. За последние месяцы у меня появился более устойчивый опыт, и стоит признать, что это не просто сложно, это очень сложно, но и невероятно интересно – идти шаг за шагом, распутывая и проясняя ценности, смыслы и убеждения клиента, которые чаще всего оказываются не тем, чем виделись на первый взгляд.
Сложность и в то же время интерес в том, что это требует колоссальной ответственности клиента за самого себя. От психотерапевтов часто ждут советов и готовых решений, и, конечно, нормальный специалист их не даст, но он может дать то, что мы, философы, назовем самообманом. Это может облегчить, но нисколько не вскроет механику мышления. Я же работаю именно с этим: я не интерпретирую чувства, не анализирую бессознательное и не ищу причин в детстве, что было бы слишком легко. Я вхожу туда, где человек мыслит о себе, где постоянно вращается вокруг вопросов: Кто я такой и зачем живу? Как понять, что я не сошел с ума? Что такое свобода и почему я не чувствую себя от нее счастливым? Есть ли у жизни смысл и как его найти? Что правильно, а что нет? Я работаю с формой мышления, через которую содержание становится доступным. Поэтому, слушая человека, приходится высматриваться какие слова он выбирает, какие связи устанавливает между понятиями, где возникают противоречия, какие допущения делает. И далее мы проверяем мысль на прочность, не на истинность, а на согласованность с самим собой. Потому что из этих понятий состоит его мир. И если они плохо сконструированы, если противоречат друг другу или не соответствуют реальному опыту – человек просто не искренне по отношению к себе и миру. И часто это приводит к проблемам.
Мне кажется важным сказать, что философское консультирование это не про «починить» или «научить жить». Это про пространство, где вы можете остановиться, не оправдываясь и не защищаясь. Просто посмотреть на свою жизнь из другой оптики. Понять, какие вопросы вы долго откладывали и почему. И, возможно, впервые за долгое время почувствовать, что вы не один в этом размышлении.

Буду рад, если эта практика окажется созвучной кому-то из вас. Все детали формата здесь и в личных сообщениях.

Желания и деструкция Другого

В рамках курса по Философии страха мы говорили в том числе о присутствии виртуального в нашем опыте, и я понял, что нужно отдельно это прокомментировать один момент.
Очевидно я не занимаю пессимистическую позицию во всех этих разговорах, которые мне кажутся крайне наивными, – о цифровом рабстве, алгоритмах, ворующих наше внимание, о необходимости цифрового детокса, все это пронизано какой-то метафизической тоской по якобы подлинному Я, а злые алгоритмы его беспощадно используют и навязывают покупки, мысли и желания. Якобы если отключить телефон и уехать в лес, то человек обретет истинную свободу и узнает, чего он хочет на самом деле. Но дело в том, что никакого аутентичного Я нет. Человек вообще входит в культуру только через символическую структуру и даже если он их отрицает и назло морозит уши или едет в Тибет в поисках себя настоящего, он уже включен в эту сеть. Даже тотальное одиночество структурировано Другим.
Алгоритмы предложений не изобрели новый механизм, они заняли место, где раньше находились обычай, церковь, партия или воля отца. Но что стоит заметить, что алгоритм это тоже Другой, но там, где классический содержал в себе неполноту, создающую пространство для моего смысла, цифровой же стремится создать тотальное, предсказуемое присутствие. И вот это ретрограды, призывающие вернутся к печатным машинкам не видят. Если сказать, что алгоритмы вовлекают в потребление, формируют предпочтения, то все это существовало задолго до них. Реклама и мода формировала желания. Телевидение и газеты повестку и информационные миры. Поэтому формула, что якобы цифровая среда формирует человека и пожирает аутентичность еще ничего интересного не говорит, но высвечивает тупость говорящего.
Но пугать может тотальная предсказуемость, стирающая спонтанность. И важно заметить здесь разрушение зазора и утрату возможности адресовать желание внешнему миру, что в пределе приводит к замыканию на самом себе, апатии и возможной депрессии.
Желание существует как нечто, что направлено принципиально вовне. Нельзя хотеть то, что ты уже имеешь, важно то, что между мной и миром существует зазор, возможность встретить что-то, чего я еще не знаю. Желание, обращенное наружу, предельно связано с Другим как тотальной инаковостью. И вот в виртуальных пространствах мне предлагают то, что, согласно моему предыдущему поведению, мне должно понравиться. Посмотрев видео про котиков моя лента тут же превращается в кошачий зоопарк. Я подписался на канал, а мне дают еще сто похожих, где более-менее такие же люди пишут одни и те же вещи.
Мир начинает возвращаться ко мне в заранее обработанном виде. И вот здесь возникает тотальное замыкание на самом себе, человек все меньше сталкивается с чем-то действительно внешним и неожиданным и все больше получает обратно собственные уже существующие предпочтения. Но важно, что если желание перестает выходить навстречу чему-то непредсказуемому, если внешний мир перестает переживаться как пространство возможности и превращается в бесконечную выдачу уже знакомого, тогда человек может утратить волю к действию, что и порождает апатию, снижение интереса и вовлеченности. Более того, это скорее эрзац желания и вот это может пугать. Желание предполагает, что впереди есть что-то, чего у меня еще нет, и когда пространство такой встречи сокращается, исчезает динамика выхода за пределы себя. Апатия, по сути, это состояние, при котором исчезает направленность желания наружу. Можно бесконечно листать, смотреть, потреблять, реагировать, раздражаться, смеяться, спорить и при этом все глубже оставаться внутри собственного уже сформированного круга. Впрочем, принципиально нового тут тоже ничего нет, ведь алгоритмы просто воспроизводят структуру любого ада, который всегда держится на двух основаниях, – абсолютной замкнутости на своих желаниях и бесконечном действии без возможности его разрешить.

О пользе философии

Есть целый ряд «вечных философских вопросов», которые лично для меня как вопросы вообще не стоят. Это и вопросы о свободе воли, и о доказательствах бытия Бога, и, кроме прочего, о пользе философии. Нет-нет да и возникает, особенно в неокрепших околофилософских умах, вопрос, – что нам дает философия, в чем ее польза? Вопрос бессмысленный, поскольку вынуждает смотреть на философию как на нечто институциональное, как на учебник, под обложкой которого собраны великие имена и концепты, ставшие образцами практики. Но мыслить это как философию все равно что считать учебник по искусствоведению ключом к пониманию искусства как события человеческого духа.
Конечно, преимущественно философия именно так представлена в общественном и академическом поле: бесконечное перелистывание Философского наследия в поисках правильного понимания Канта или поиски противоречий в системе Гегеля, или еще одна интерпретация Ницше и т.д. Вся эта игра в бисер очень увлекательна, но какая в этом польза? Она даже думать самостоятельно не учит, – вот же ирония, мы все как барашки повторяем за Кантом о «мужестве пользоваться собственным разумом», но само это повторение уже противоречит сказанному им! Философы, которые не могут пойти дальше сдувания пыли с классиков, говорят, что мы ничего не понимаем в их удовольствии «мыслить иначе», в котором они находят свою свободу. Философия может быть хорошим бегством от действительности. Очень удобно зарыться в своего Аристотеля и не замечать, что мир в огне и что тебе в этом мире нужно занимать свое место, свое ответственное место. Именно здесь рождаются великие максимы самооправдания своей внутренней свободы™: «философия вне политики», «мы выше этой грязи». Это утешение всегда выглядит убого, особенно в условиях, когда даже лоялисткие позиции не работают как охранные грамоты, и тут ты хоть Аристотелем занимайся, хоть Ильиным. Если эту практику вы называете философией, то ее польза очевидна – вот ответ. Она позволяет зарабатывать. Мы все прекрасно знаем, сколь скудна преподавательская ставка, но почему-то часто умалчивают, какими бывают суммы грантов и сколько доплачивают за публикации в высокорейтинговых журналах, не говоря уже о возможности занимать должности, типа «и. о. декана». Скажем так, на этом фоне можно и забыть о ставке. Философия учит смотреть на вещи прямо, минуя иллюзии теней, так что взглянем на ответ на этот вопрос прямо, как он дан, без построения романтических идеалов. Что такое философия, как не деятельность философа, которую мы видим в виде публикаций и выступлений на конференциях? Если бы не было необходимости в отчетности и формировании портфолио для прохождения по конкурсу, кто писал бы статьи и выступал на конференциях?
Финансовое стимулирование и борьба за должности становятся реальным двигателем философского процесса, обнажая разрыв между внешними атрибутами интеллектуальной деятельности и ее внутренним содержанием. Если бы не это, публикационная активность академического сообщества держалась бы в пределах нескольких десятков статей и нескольких монографий. Все же есть те, кто пишет, потому что ему есть что сказать и он не может молчать.
Но почему-то некоторых такой ответ не устраивает. Он слишком прямой и земной, хочется же утопать в возвышенных иллюзиях и питаться сгнившей славой «первой философии», призванной прояснять первые причина и начала. Вот только сами философы клали на это все, превратив «первые причины и начала» в инструмент социального выживания. Конечно, философия не сводится к философоведению, есть и философия. Но есть ли она в России? Нет, но все же есть вера в нее. В философию в России можно только верить. И это уже немало. Вера в философию при фактическом ее отсутствии – следствие той истории, в которой мысль была подчинена власти, догме или национальному нарративу, что уже само по себе смешно. Видимо, из этой веры и рождаются все эти вопросы о пользе и вреде философии для жизни. Но вот вопрос: какая польза от нее? Ответ здесь может быть только один, – польза от нее такая же, как польза от того, чтобы быть человеком.

В эту пятницу я начну небольшой курс по философии страха и ужаса. Небольшая группа собрана, но если что буду рад еще участникам.
А к вопросу, что почитать на эту тему, могу предложить антологию, составленную в далеком 1998 году П.С. Гуревичем, который под одной обложкой собрал практически всех крупных мыслителей и не только тех, кто хоть что-то существенное высказывал на эту тему. Сборнику почти тридцать лет, но текст местами выглядит настолько актуально и точно, что кажется, словно написан сегодня.

Феноменология страха и философия ужаса

Как бы мне ни была близка экзистенциально-феноменологическая интерпретация страха и ужаса, которые раскрывают фундаментальную структуру человеческого бытия-в-мире, одним этим обойтись сложно. Даже более того, здесь важно не соскользнуть в романтизацию ужаса как некоего привилегированного доступа к «подлинному бытию». Да, ужас получает привилегированный статус потому, что в нем привычная сеть значимостей утрачивает устойчивость, а сущее в целом обнаруживается в особом свете, но из этого вовсе не следует, что любой переживаемый ужас автоматически обладает таким раскрывающим потенциалом. Например, ужас в «Психо» Хичкока не столько раскрывает фундаментальную структуру Бытия, сколько эксплуатирует конкретные механизмы психики, которые описываются и без онтологического словаря. Но можно сказать парадоксальную вещь: жанр ужасов может быть вообще не имеет прямого отношения к ужасу, поскольку часто организован вокруг сохранения значимости мира, а не ее распада.
И чтобы поговорить об этом и не только, в ближайшее время планирую провести курс по философии ужаса и феноменологии страха. За более подробной информацией пишите в личные сообщения.