Красота

19 сентября проведу очередную встречу в философском клубе лектория «Маяк». Поговорим о красоте, вкусе и спорах о них, и прежде всего о том, что вообще стоит в основе переживания красоты. В центре внимания, конечно, будет кантовская способность суждения, которая все также остается близкой мне.

Раз метафизика красоты есть движение в сторону созерцания чистой формы, при котором материальное и изменчивое уходит на третий план, можно сказать, что цифровое искусство гораздо ближе к платонизму, чем могло бы показаться. Конечно, материя в цифровом искусстве не исчезает, но она уходит на третий план и точно не является целью творения, и как в платонизме, форма существует как структура, независимая от материального воплощения. И здесь мы сталкиваемся с некоторой скудностью материального, поскольку внимание смещается в сторону смысла, идеи, концепции. Но чем больше в искусстве «смысла и концепции», тем менее оно автономно, поскольку оказывается, что ему чего-то недостает, чего-то внешнего, если не вечных смыслов, то хотя бы текста под картиной, который задает вектор понимания. Это и есть скудность как недостача.
Вопрос, конечно, не в том, что лучше или хуже, а в том, что ближе и что откликается именно тебе. Человек, выбирающий цифровое, может бессознательно выбирать не вещь, а структуру, смысл, идею. Метафизика же, кроме того, что за ней стоит страх к изменчивости и непредсказуемости мира, есть движение к статичности, предпочтение формы и идеи материалу, уникальности и присутствию. Скудное здесь понимается не в оценочном смысле, а в смысле лишенном материально-телесного насыщения, при котором творение резонирует с тобой, таким же телесно-материальным существом. В конечном счете, хрупкость материальной основы творения восхищает и притягивает именно своей невозможностью укорениться в категориях вечности, но при этом имеющей волю к своему бытию. Как цветок, пробивающийся через вечность бетона. Уникальность события не в том, что для него нет привычных категория и понятий, – хотя именно это лежит в невозможности определить бытие, Бога или Другого, – но еще в его способности идти наперекор невозможности, как напряжение между формой и конечностью, между стремлением к бытию и невозможностью обрести окончательную опору в вечном.