О вещах и человеке

Недавно с одной моей ученицей приступили к детальному разбору «Бытия и времени», и, готовясь, я обратил внимание, что если вещь появляется внутри уже открытого мира как узел действия, а не объект среди объектов, то что тогда делает вещь уникальной?
Но вопрос в привычной оптике не совсем законный: уникальность или тем более ценность вещи отсылает нас к свойствам вещи, а это уже вторичный уровень вещи и для нас слишком грубый. То есть эмпирическая уникальность вещи нас не интересует. Тогда попробуем пойти другим путем и поставим вопрос через способ ее данности в мире: каким образом вещь вообще удерживается как эта же самая и отличная от других внутри целостности мира?
В школе мы проходили, что вещь дана в горизонте подручности, где она всегда встречается как конкретный узел отсыланий. Уникальность в том, что каждый раз вещь дана вместе с определенной совокупностью отсыланий, которая никогда не совпадает полностью даже при внешнем сходстве вещей. То есть каждый момент мира уникален. Точнее если приписать миру уникальность и мыслить его так, то все уникально. Тогда получается, что любая вещь в таком ее понимании уникальна, а раз так – то ничто не уникально. Опять ерунда. Как же все же подступиться к уникальности?
Итак, понимая вещь как смысловой узел в бесконечности связей, уникальность не различает ничего. Но подручное как раз не выделяется неповторимостью, оно принадлежит повседневности. Уникальность проступает лишь в изъянах, трещинах, поломках. Когда всеобщая уникальность связей в мире нарушается, тогда вещь впервые себя являет в своей уникальности. Пока вещь работает в подручности, она почти исчезает из внимания. Она есть, но не как предмет рассмотрения. Сбой меняет способ данности. Молоток уже не продолжение руки, а что-то, что имеет трещину, скол и бордовые пятна крови! Впрочем, речь гораздо глубже, чем только физическая непригодность вещи, так, скажем, писсуар Дюшана потому и уникален, что стоит он в музее, а не в кзозете, и лишен своей прямой употребимости.
Здесь же мы в близи и к эстетике ваби-саби, о которой я говорил в одном из подкастов с Е.С. Штейнером: красота проступает не в совершенном, а в изношенном, треснутом, асимметричном, – вещь перестает быть просто объектом и начинает говорить своей собственной историчностью.
В одном из последних подкастов я как-то заметил, что человек может быть впервые вообще явлен в ситуации ссоры или скандала. Когда он перестает быть удобным, включенным в нашу систему ожидания и ценностей. Стоит ему сказать свое «нет», как все это оказывается под угрозой. Мы же знаем, что люди, не имеющие говорить «нет», это самые удобные люди, как молотки без сколов. Здесь человек и выступает как вещь с набором свойств. Другой дан мне, скажем, как безотказный друг, носитель ожидаемых реакций.
В конфликтной ситуации человек становится источником сопротивления, непредсказуемости. Он начинает выступать как центр проявления, с которым приходится иметь дело уже не через готовые схемы взаимодействия, он дан как наличный, как тот, чьи действия и слова приходится рассматривать и интерпретировать. С кем приходится вступать не в просто коммуникацию, а диалог. Тревога, которая сопровождает это раскрывает, насколько глубоко повседневное совместное бытие маскирует эту возможность. Удобный, безотказный человек это человек, остающийся в неподлинности как для себя, так и для других. Это цена, которую платят за отсутствие трещин и изъянов.