Любовь небесная

Но не менее опасно редуцировать любовь к исключительно духовному началу. Противопоставление материального и духовного на разных уровнях почти всегда идеологема, задающая изначальное понимание первого как низменного и недостойного, а второго как высшего и предпочтительного. В русской религиозной философии встречается тенденция противопоставлять секс как грубое влечение любви как возвышенному и духовному чувству. При этом сексуальность трактуется как природный, биологический уровень человеческого, а любовь как духовное событие, связанное с личностью, свободой и смыслом.
Отголоски этих представлений сохраняются и до сих пор, формируя пласты невротических паттернов разной степени выраженности. Когда сексуальность лишается сакрального статуса, возникают деструктивные психологические механизмы. Примером служит классическая дихотомия Мадонны и Блудницы, при которой человек оказывается неспособен совместить глубокое чувство с сексуальным влечением к одному объекту. Если партнер идеализируется как ангел или духовная опора, любое проявление плотской страсти начинает восприниматься как нечто грязное или унизительное, что ведет к сексуальным дисфункциям и чувству вины. Реальный же, живой человек с его потребностями подменяется метафизической проекцией. Отчуждение от собственного тела как от досадной биологической оболочки блокирует чувствительность и мешает полноценному диалогу. Конфликт проявляется в форме мимикрии под поиск осознанности или сакральной близости, – нет ничего более отчужденного, чем стремление найти своего человека, потому что в его основе остается страх перед хаотичной природой желания. Вместо того чтобы позволить желанию быть просто желанием, – странным, противоречивым, порой бессмысленным, – человек пытается перепрыгнуть через эту хаотичность и выйти на уровень высокого, «судьбоносного чувства. В результате чаще всего остается наедине со своими страхами, так и не найдя «своего человека». Свой человек не находится как потерянная половинка или как идеал из сказов, но становится в процессе реального, иногда хаотичного, иногда очень болезненного, но совместного пути.
Исцеление этого невроза возможно через признание, что духовность не противостоит биологии, а находит в ней свое реальное воплощение. Сексуальность человека не сводится к природе как к чему-то чисто инстинктивному, и мы также учимся ей, как учимся любви. Биология задает базовую основу, гормоны и прочее, но то, как с этим обращаться, природа не предписывает. Сексуальность пронизана культурой, символами, многочисленными пластами смыслов. То, кого человек желает, как переживает желание, какие формы близости считает возможными, все это формируется в символическом пространстве. Даже животная страсть феноменологически выступает как символический продукт равная по своему статусу любви духовной. Куртуазная любовь превращает желание в сложный ритуал и систему значений, а животная страсть лишь заявляет, что значения отсутствуют, хотя на деле опирается на не менее устойчивые культурные сценарии. Поэтому редукция сексуальности к «природе» выглядит не только упрощением, но и явной подменой понятий. Но и сведение ее к чему-то духовному это такая же подмена, только с обратным знаком. Если в первом случае желание объявляется «просто животным» и тем самым лишается человеческого измерения, то во втором облачается в метафизические рясы, становясь «встречей душ» и тоже лишается человеческого лица.
Но в обоих случаях имеется страх. Редукция любви к духовности это страх перед хаосом, уязвимостью тела и желания. Страх перед бессмысленностью события, – так ведь приятно думать, что ты был выбран другим не случайно и что это судьба? Но и редукция любви к биологии скрывает страх перед глубиной, ответственностью, личностью и близостью. Страх перед тем, что поступок потребует от тебя степени ответственности, что требует от тебя настоящего присутствия. Как писал классик: Любить это видеть человека таким, каким его задумал Бог. Но кто готов выдержать взгляд человека, высвечивающим в нас эти глубины? Кто готов сам бросить на другого такой взгляд?