Банши
Уууууууу — дует ветер
Закрой окно — просит мама и кутается в одеяло, но дыр в нем больше, чем веснушек на твоей коже, ты с детства носишь имя Рудый, солнце забрызгало тебя соком.
С нею он уединился — продолжает мама, непонятно о чем, — я спросила: для кого разожжен очаг, он смолчал, я спросила: для кого приготовлен обед, он смолчал.
Мама плоха, во сне из ее рта вылезают скорпионы, над башней, куда ты принес маму, вьется клин траурных птиц.
Граааааааа — кричат птицы.
Твою сестру звали Накомба — неожиданно здраво говорит мама, приподнимается на локтях и смотрит в темный угол, точно Накомба стоит там, ладонями закрыла глаза, чтобы не выдал блеск белков ее ярких глаз, Накомба — так звали твою служанку, девочку для игр, ты ударил ее прутиком в саду, вы играли в лошадку, по очереди становились лошадкой, ты ударил ее, а она упала и закричала, как подстреленный жеребенок, ты видел, как он падает и кричит, падает и кричит, падает и кричит, тысячу раз по кругу, Накомба упала всего раз, а когда настал ее черед, не ударила тебя, а поцеловала свою ладонь и приложила к твоей щеке. Она горела еще три дня.
Ууууууууу — надрывается ветер и качает ставни, петли скрипят, ржавчина летит во двор, собравшиеся люди задирают лица, ржавчина кружит, как редкостный рыжий снег, лица людей покрываются веснушками, теперь вы все — побратимы.
Какая мерзость — говорит мама и гремит кандалами, ей сковали ноги и руки, замкнули кольцо на шее и бросили цепи вдоль тела — неужели к власти пришел Олеандр?
К власти пришел я, — хочешь сказать ты, но то ложь, а врать ты не обучен, любое лживое слово выступает у тебя на лице и шее кровавым потом, ты кряхтишь, мычишь и мучаешься, ты слепая кукла, надетая на руку бродячего актера.
Они станут пить кровь — мама убедительна — из Накомбы выпили всю кровь.
Ты вспоминаешь, как это было, красные мантии, белые маски, перекрещенные мечи над головой, связанные за спиной руки, и унижение — стоять на одном колене перед безликой, смазанной полутьмой в пятна толпой, пить, с бульканием втягивая теплую еще кровь Накомбы, слушая, как трясутся ордена и подбородки, как, несмотря на строгий запрет, перешептываются слуги отца, они все здесь, до единого, самый плюгавый и жалкий министрик и то нашел захудалую мантию в шкафу деда и спустился в катакомбы свидетельствовать твою покорность, твой завет трону.
Я так боюсь смерти — мама сидит на кровати, откинув покрывало, на темной ее груди сияет огнем талисман, он пульсирует в такт ее сердцу.
Вы же за этим пришли?
Это же вам и нужно?
Нет, нам нужно иное — отвечаете вы и продолжаете смотреть.
Мама, лягте — говоришь ты, впервые обращаясь к ней, как к королеве, не как к матери.
Мама ложится, из стен, из теней, из укрытий выбегают женщины, накрывают лицо мамы платком, она еще дышит, платок колышется, расковывают ей руки, с грохотом и звоном бросают на пол цепи, они разлетаются вдребезги, как лед, складывают руки на груди и связывают их одним движением, без сигнала женщины выхватывают молотки, как они сияют в ртутном свете вечных свечей, и одновременно обрушивают на маму, приколачивая ее к кровати.
Ааааааааа — кричит мама.
Ааааааааа — вопит, волнуется толпа за окном.
А. А. А. А. А. — раскачиваясь, схватившись за голову, стонешь в углу ты.
Мама отходит.
Ты спускаешься к своему народу, стаскиваешь шапку с волос, люди всё видят, люди опускаются на колени, ты седой, как и положено после бдения.
Ты молчишь.
Рассвет наливается силой.
Ты говоришь — благословлен плод чрева твоего, матерь. Благословила ты меня жить, благослави ныне на царствие.
Уууууууууу — кричит ветер, вопит на семь голосов, проникает в кости, гуляет в них, наливает в живот ледяного свинца.
Падают люди, разбивают лица оземь, ломают пальцы, затыкая уши, вырывают языки, от страха позвать.
Проклят, проклят будь — поет мама.
Жила королевой, стала банши.
Помедлив, точно решаясь на что-то важное, трескается до основания и начинает падать башня, в которой нашла конец мама.
Ты смотришь.
Тебе здесь до конца.
#инктобер #приниматьад #нетинебудет #писатьбольшенекому
