День Победы — это память о мире, с детства впитанное мною: «Чтобы никогда больше, лишь бы не было войны». У меня есть цикл про настоящих солдат, недавно написал туда еще небольшой кусок, в своем стиле.

Уверен, что ни напиши, как ни формулируй, кто-нибудь найдет для тебя злое слово или обидится. Но это не повод молчать. Если я писатель, мое дело — превращать буквы в истории, картинки, рассказывать и показывать. Солдаты, о которых я пишу, жили в страшное время, из двух зол выбирали не только добро, но и Ту Сторону, а на ней всё иначе.

Серебряная пуля

Есть у нас приказ, но на самом деле, присказка: «Война не каша, смерть не наша».
Гон, конечно, чья ж она еще, если не наша?
Смертушка, как мать родна. Мы ждем ее, надрываемся, мы пьем ее, напиваемся, мы стучим ей в ладоши, набиваемся.
Борисыч катает по ладони пулю, неправильная она, капля с загнутым с клювом.
- Не стрелит такой, — говорит Эндрюс и нервно дергает себя за ус.
- Стрелит, — Борисыч спокоен, хотя куда там, редкая удача нам выкатилась. Или как посмотреть.
- Готово, — Берест раскачал и вытащил пули из шести патронов, — чем вмажем?
- А нельзя их просто? — Кантария сжимает-разжимает кулаки, показывая, холостые.
- Э, нечестно, — хором говорят близнецы Тимошенко. Морщат веснушчатые носы.
- Я вот мякиша нажевал, — облизывается Егоров, на столе перед ним идеальные шарики хлебных пуль.
- Каждый — свою, — командует Борисыч, мы хватаем патроны, они теплые, помнят еще руки Егорова.
- Кто пас? — спрашивает Борисыч, поднимают руки трое: Берест, Егоров и Кантария. С ними ясность, идут до Берлина.

Крутим револьвер на перевернутом ящике, идет вкривь и вкось, как надо, падает на ногу Тимошенке, тот смотрит на брата, никак мы их не различаем, просто зовем: «Тимошенка!»
- Вкогокуда? — скороговорит Борисыч, снаряжая ствол патронами, последним втыкает тот с клювом, сплевывает, захватывает язык тремя пальцами, сидит так, не чувствуя вкуса, сжег пасть кипятком и пальцы сжег, но другим огнем — из танка ребят вытаскивал, затем с хрустом и дребезгом прокатывает барабан по плечу, по бедру, по груди, по протянутой руке второго Тимошенки.
- В Гитлера, — говорит первый Тимошенко, принимает револьвер, метит в дырку меж бревен, Кантария берет Тимошенку за плечо, тот жмурится и стреляет. От грохота все мы глохнем, хоть привычные, рты раскрыли и ждали, мы чихаем от дыма, с потолка землянки летит хвоя и пыль, и щепки, дребедень какая-то.
- Промазал, — смеется Кантария и сыплет махорку на сухой лист. Нету бумаги, да и махорка дрянная, укроп, а не самосад. Черные вены на шее у Кантарии, поймал он неудачу товарища, жжет неудача Кантарию изнутри.
Егоров крутит вторым, преловко у него получает, трррр, трррр, трррр, одним пальцем гоняет, протянул револьвер Эндрюсу, тот — во дурак! — ствол на себя наставил и в дырку смотрит.
- Бридж он зе Шпре, — едва отводит ствол и за спину себе — бах! Другой бы оглох на левое ухо, но Эндрюс с марта сорок третьего этим ухом ничегошеньки не слышит, вот и палит, как дурак, о товарищах не думает.
- Чья? — спрашивает Борисыч, Берест кивает, что твой голубь, лезет за спину Эндрюсу, ковыряется в земляной стенке, выковыривает пулю, только не мякиш там вовсе, а муха. Жует муху, не морщится. Неудача-мачеха.
- Дай-ка, — прошу, у меня рука верная да глаз черный, приметил я что-то, а прищурится не могу, чадит жирник, дурное кажет, надо разобраться. Беру револьвер, рукоять теплая, отчего-то вспоминаю, как свеклу вареную дома чистил, руки красные, свекла горячая, кот Монах шибко ее любил, только садились свеклу варить, орал, как бешеный. Кручу раз, дую в ствол, кладу револьвер под стол, ковыряюсь в носу, чихаю и пока ребята не опомнились спускаю крючок в лоб Егорову. Тот чует, падает, но пуля с загнутым клювом рассекает ему щеку, звон, колокольный стон, свет, звездная вспышка, на миг череп Егорова становится стеклянным, зубы Егорова из пламени, рот Егорова — орудийное жерло, падает Егоров спиной вперед, и нет у нас больше товарища.
- Ты, ебать тебя в корыто, чего наделал? — Борисыч спокоен, только лицо и руки у него все в белых пятнах.