Вы все живёте неправильно

Год назад случилось предсказание астролога, что все в моей жизни будет плохо, что я расстанусь с мужчиной, потеряю работу но при этом ещё раз рожу 😆

Кто подглядел у меня в дневнике «жалею о том что выложила книгу» задал мне вопрос: «почему?». Потому что воспринимают не как художественное произведение, а как исповедь или желание исцелиться и тд, советуют Книги, психотерапевтов и иже с ними. Лучшей взаимной терапией было бы, если бы люди наслаждались чтением и ныряли в своё детство. Спасибо за заботу, тем не менее, но я здесь исключительно, чтобы поделиться, а не чтобы чего-то допроситься.

равилось.

Благодаря постоянной практике английского во время летних каникул на первом уроке во втором классе я отвечала лучше всех, возможно, в первый раз в этой школе я почувствовала себя классной. Еще один момент - когда я достаточно бегло читала. И еще - когда учила наизусть стихи. Все это давалось мне легко.

Как важно ребенку найти хотя бы маленькую опору: «вот в этом я хорош». Чтение и английский стали для меня такой опорой - я видела одобрение преподавателей, чувствовала, что у меня получается лучше, чем у некоторых.

Так закончилось мое первое самостоятельное приключение. Я вернулась к своим друзьям во дворе уже совсем другим человеком, мне казалось, что я вырвалась из привычной среды, которая казалась мне целой вселенной. Мир оказался таким огромным, и я смотрела на свои вчерашние чувства и мечты немного свысока. Как девочка, которая вернулась из сказки в обычную жизнь. У меня была тогда любимая книжка, «Одолень - трава», про девочку Ксюн, странное существо «Скучуна» и их приключения чуть-чуть за гранью реальности, но все таки в декорациях реального города. Я жила в похожем мире, как будто моя внутренняя магия напитывалась энергией любви и приключений, поиска чего-то большего - и на эти поиски я была готова отправится одна, найти новых друзей в том мире, куда никогда не шагнут обитатели «реального» мира. Даже Антон, узнав, что я ездила одна на Плиту удивился. Я почувствовала, что в нем нет этого авантюризма, и в эту секунду мы стали чуть дальше. Как будто моя лодка без вёсел оторвалась от знакомого и любимого берега, и я держала в руках свободный конец веревки, и течение было таким медленным, что я могла наблюдать, как медленно увеличивается между нами расстояние - сантиметр за сантиметром моё детство и самая чистая любовь оставались там.

Потом у меня появились банданы и браслеты Sex Pistols и чего-то еще. Я не хотела брать символику русских рок-групп, я была слишком далека от них, а зарубежные группы, которые я ни разу не слышала - они были мне ближе хотя бы даже по визуальной картинке: мне хотелось быть частью чего-то далекого и прекрасного, и пьяные русские рокеры совсем не подходили под это определение.

Я все еще любила Антона. Может быть уже не так сильно, но этот светящийся шлейф вокруг его образа в моей голове оставался. Я перестала относиться к этому, как к нестерпимой боли и желанию обладать им - теперь мне казалось, что любовь - это то, что добавляет красок всей горечи вокруг. Любовь тоже была горечью, но это было совсем не так, как бояться наказаний дома и совсем не так, как сжиматься от страха унижения в школе. Любовь делала меня исполином внутри, гигантом - хоть снаружи я казалась себе маленькой и жалкой. Я научилась отделять внешнее от внутреннего и прятаться внутри, продолжая тянуть лямку во внешнем мире.

Какие-то острые состояния и конфликты прошли, и мы стали дружить. Я поняла, что могу быть отличным другом - ведь все мои «локаторы» настроены на него, на его интересы - и это настолько чистая волна, что мне не приходится в себе что-то ломать, наоборот - у меня есть свое мнение и видение, и я остаюсь собой, не смотря на то, что мне действительно интересно все то, что интересно ему.

Мы рубились в приставку целыми днями, я валялась на ковре в его идеальной квартире, мы вместе съедали обед, который ему оставляла его мама. Помню, как однажды неожиданно пришла его бабушка, и он спрятал меня под кровать в своей комнате. Я лежала, мне было смешно и интересно - как будто мы уже взрослые.

В школе все это время происходило всякое, но по ощущениям - ничего выдающегося. Во втором классе родители неожиданно для меня отправили меня в Петербург с классом на зимние каникулы. Я помню невероятно вкусный растворимый суп в поезде и трепетное ожидание того, что для нашей учительницы я стану немного «своей». Иногда она как будто сменяла гнев на милость и смотрела на меня не жестким холодным взглядом, а теплым и немного озорным - я мечтала, чтобы так было всегда.

Петербург был холодным и серым. Из окна гостиницы я смотрела на облезлые крыши, и никак не могла понять - что же здесь такого прекрасного. Ну да - памятники, музей, мерзкий дождь и холод - я жила от еды до еды. Развлекала себя только тем, что рассказывала соседке по комнате сказки про свои экстрасенсорные способности.

Вообще у меня были периоды таких игр - летом я говорила, что я - это две сестры близняшки, одна из которых жила в Америке. Я использовала свои знания английского языка, полученые мной в первом классе - крайне ограниченый набор, но для произведения впечатления мне вполне хватало. Мама мне подыгрывала, придумала для каждой девочки свой подход - мне это н

Антон многое мне открывал. Кажется, это он рассказал мне, что на «Плите» собираются неформалы - и что-то в этом меня очень задело. Мне так захотелось стать частью этой тусовки «не таких, как все», что в один день я пришла из школы, закинула рюкзак в ящик для картофеля, который стоял у нас в подъезде, взяла проездной и отправилась на трамвайную остановку.

Меня потряхивало от страха. Я еще никогда не пользовалась транспортом без взрослых. Мне казалось, что папа в любой момент может проехать мимо меня на машине, и я торопила трамвай, который все не шел. Меня научили спрашивать у взрослых дорогу, и как-то я узнала, какой именно трамвай мне нужен. А может быть, я села на первый попавшийся, и мне просто повезло.

В трамвае я ехала пригнувшись, потому что боялась, что папа будет проезжать мимо на машине, и увидит меня в окно, и выдаст мне на орехи. Но все прошло благополучно - я вышла на трамвайной остановке между памятником Ленину и сквером. Этот сквер и называли «плитой». По периметру обычно стояли лотки с неформальскими аксессуарами - браслеты, банданы и торбы с названиями групп, сережки для пирсинга и многое другое, что при правильном применении создавало визуальное отличие - делало тебя не обывателем, а неформалом.

У памятника Ленину все время шла вялотекущая демонстрация коммунистов с красными флагами, мегафонами и плакатами. Никто не обращал на них внимание, никто не разгонял и уж тем более не воспринимал их как угрозу действующей власти. Это сейчас на контрасте все эти несанкционированные митинги и шествия выглядят даже как-то героически - тогда свобода была во всем, и для нас, детей, она была не в новинку, как для наших родителей. Для нас свобода была данностью. Все эти лотки и палатки с торговлей всем на свете, субкультурность, ставшая разрешенной и массовой - все это родилось у нас на глазах, но быстро стало обыденным - мы совсем не ценили этой свободы, а родители были только рады поменять все это на какую-то уверенность в завтрашнем дне.

Я стояла в центре сквера и от адреналина у меня срывалось дыхание, я видела группку «неформалов» и понимала, что мне надо подойти к ним и познакомиться - ведь это и было моей целью. Мне было страшно, что меня отвергнут и не возьмут к себе - это уже происходило со мной в школе, и если произойдет и здесь - это бы разбило мне сердце. Но я решила все-таки сделать это: выдохнула и подошла.

Спич мой был какой-то максимально наивный: я сказала, что идентефицировала их, как неформалов, и хотела бы стать частью их тусовки. Девушка, к которой я обращалась, повела себя достаточно снисходительно - спросила, как мое «погоняло» - и когда узнала, что у меня его нет, предложила ряд своих вариантов. Я запомнила только «Бритвочка» - кажется, на нем мы остановились.

Мне сразу было предложено выпить немного водки и пойти на «Башню» - заброшенная гигантская телевышка в центре Екатеринбурга, которую снесли несколько лет назад - долгие годы она была символом города, возвышаясь над центром - пустые окна, торчащая арматура и еле различимые фигуры смельчаков, которые залезали на двухсотметровую высоту по внешней лестнице или по арматуре или по наружной лестнице из скоб. Однажды, и я окажусь там. Но не в этот раз.

Мы только дошли до башни, я увидела ее огромное основание, утонувшее в зарослях сорняка, в рисунках и в мусоре - мне стало страшно - а вдруг меня изнасилуют? А вдруг эти люди плохие? Но самое страшное - это если папа узнает и будет ругаться. Я попрощалась и побежала в сторону дома.

Выложу вам следующую часть 🙂 Отошла немного

Как всегда отследила сильную тревожность, рассказав что-то связанное с папой, что имеет хоть каплю негатива. С самого детсва амортизирую все это в себе, не желая становиться объектом жалости. Он не мой враг, и все плохое и спорное в нем - часть меня. Осуждая его, я осуждаю себя. Поэтому не остается других вариантов, говорить только хорошее, или ничего. Главное, что хорошее тоже было и есть.

Доброе утро! Недавно Юля рассказала мне историю о своей бабушке - как ее сдали в дом престарелых, а потом забрали обратно. Я ехала за рулём и плакала - настолько это о том, как близким нужна наша любовь, и как она может все изменить. Тут Юля написала об этом в своём ТГ канале, почитайте, там у истории очень хороший конец. https://t.me/ShitLizardsAndRaelFeelings

Фотка прям любимая. Песню написала сегодня, и там есть о том «от Невы до Москвы, от Стикс и до самой Леты». Так я и чувствую себя здесь, как будто на белой лодке плыву на спине по реке жизни, которая конечно и река смерти одновременно, это кто к этому как относится. Плывем из небытия в забвение через личную вечность, и это, конечно, прекрасная херня)) охуенная, я бы даже сказала.

У меня написано еще много, но я не буду пока больше выкладывать. У меня иногда случается аллергия на овершеринг - такое бывает и с инстой, и с музыкой: до определенной точки мне нравится и меня питает, но стоит отдать слишком много контента - все, обратный эффект.

Я выкладываю тексты в интернет уже больше двадцати лет, а пишу все двадцать пять. Это срок. Я всегда чувствовала волны, разные виды творчества: из ума, из личности, из космоса, от чувств - всё разное, все получается разным. Могу долго подбирать то самое слово, могу как сегодня - сесть и написать песню за пол часа, и в ней мне будет нравится каждая строчка.

Я могу долго «напитываться» чувствами и словами, плавать в каше в своей голове. Самое лучшее упражнение для раскрытия своего творческого я и написания песни (его я увидела где-то в интервью Олега ЛСП) это подумать в прозе какую историю ты хочешь рассказать. Обычно, держа историю в голове, я просто рисую уже в стихах абстракцию из понятных только мне образов. Песни - это секретный язык, до поры до времени понятный только мне или тому, кому я рассказала шифр. Но в какой-то момент я поняла, почему я так долго сижу над песнями и строчки кажутся мне «лишними» - они подходят абстракции, но не подходят смыслу. Когда я включила эту часть в свое мышление, у меня все пошло легче. Моя задача - это просто точно и красиво рассказать историю. Всё. Мне не надо ничего выдумывать. Мое видение любой ситуации так детально и обширно, что я могу описывать ее со всех сторон - но какую конкретно часть я хочу рассказать?

Меня очень прокачали пацаны из Макулатуры. Их тексты идеальны, я как будто два месяца смотрела мастеркласс по кирпичной кладке - так они идеально составляют стену смысла, укладывая образы в сознания кирпичик за кирпичиком. Мой мозг потреблял идеальный контент, я прочитала все книги Е.Алехина, посмотрела кучу сериалов, которые были прям в моём вайбе, и вернулась к своей книге - то что вы читали, я писала еще в начале лета, а сейчас я продвинулась гораздо, гораздо дальше - и читая начало, вы мне сильно в этом помогли. Но сейчас мне снова нужна пауза на переваривание, слишком много приходится пропускать через себя, я не хочу торопиться и упускать что-то важное. Мне нужно время.

Многие пишут про память. Я удивлена, потому что я всегда думала, что все помнят свое детство и основные события, встречи, эмоции - это же все записано у нас на жестком диске, надо только вытащить.

Короче, спасибо что разделили со мной часть моего детства)

Думаю, легко поймёте, кто здесь Леся Лаврова

Оля Клюкина, Антон, Надя Щинова, гаражи за моей спиной - мой любимый двор на Фрунзе 62

любишь ты её
А обо мне не вспоминаешь»

Другая - это Оля Клюкина, конечно. У нас с Антоном даже была подвеска с двумя половинками сердца. Кажется, я психанула и выбросила свою часть, когда поняла, что у них есть какие-то общие секретики.

Нет, мы не договаривались о том, что мы вместе. Не было даже такого понятия тогда у нас. Мы все были вместе, просто когда мы вдвоем были ближе - это чувствовалось, а потом вдруг эта ниточка порвалась, и мне стало очень больно.

Антон многое мне открывал. Кажется, это он рассказал мне, что на «Плите» собираются неформалы - и что-то в этом меня очень задело. Мне так захотелось стать частью этой тусовки «не таких, как все», что в один день я пришла из школы, закинула рюкзак в ящик для картофеля, который стоял у нас в подъезде, взяла проездной и отправилась на трамвайную остановку.

делать все это - мне хотелось впечатлить его, но это было не минутное желание, оно как будто стало частью меня, оно трансформировало меня на клеточном уровне. Я хотела стать тем человеком, в которого я бы влюбилась, будь я Антоном. Я пыталась смотреть на себя его глазами и оценивала очень строго, но по сути дела это было когнитивным искажением - я додумывала его требования, пропуская их через призму своих идеалов, взятых из книг и моего внутреннего мира. Я представляла, какой я должна быть, и мне очень нравилась эта картинка - но без Антона у меня бы не было желания стать кем-то более сильным и интересным.

В тот момент я первый раз ощутила то, чем я отличаюсь от других. Мне было больно и невыносимо в какие-то моменты, но это чувство так же было и моей суперсилой. Используя его, как топливо, я могла сделать всё, что я хочу.

Реальный Антон не искал никакой глубины, мне кажется у него вообще не было никаких ожиданий. Он купался в девчачей любви и плыл по течению своей жизни зная, как он чертовски хорош. А для меня он стал первым учителем, даже особо не принимая участия в этом процессе обучения.

Я постепенно осознавала, что это - романтическое чувство, о котором говорят взрослые и пишут в книгах, и теперь я пыталась нащупать его границы. Было понятно, что есть любовь, но я не могла осознать суть просиходящего во всей ее глубине. Я как будто оказалась на опушке леса, и я не знала, на сколько километров он тянется, как высоки деревья. Я могла оглядется, примерно понимала, как я здесь оказалась, но совершенно не имела понятия - куда двигаться? Что меня ждет? Как я выберусь отсюда?

Любовь была безвыходным местом, в которое меня поместили обстоятельства. В один день я обнаружила в центре своей груди окончательно оформившееся физическое ощущение, которое не оставляло меня ни на минуту. Как будто это был тот огромный каменный шар, раздавивший меня в одном из моих снов-на-яву, только он теперь был во мне. Этот шар окатывался горячей лавой, падал вниз, как на американских горках - я понимала, что это чувство связано с Антоном, но не было совершенно никакого понимания, что с этим делать дальше. Мне так хотелось вытащить из себя этот ком, мне хотелось понять - это все так чувствуют? Это чувство может быть «счастливым»? Это что - навсегда? Что я могу сделать, чтобы мне стало хоть немного полегче?

Я знала, что я люблю всех своих друзей, играть с ними в казаки-разбойники, прыгать на резиночках - но без Антона все это было на 2 из 10, а с ним - просто космос. Я смотрела на него, как на сияющее неземное существо в декорациях реальности. Для меня он как будто отделялся от фона, живя сразу в нескольких измерениях. Встреча с ним и любое взаимодействие помогало мне не чувстовать острую боль, но чувство все равно было таким огромным, что не вписывалось в рамки доступных мне действий, и я просто ходила, а за мной по двору ходил смерч - он начинался в точке между моих лопаток и уходил в стратосферу, заканчиваясь там чёрной дырой, и это бесконечное сосущее чувство в гуди не давало мне покоя долгие месяцы.

Когда мы начали всей компанией играть в «бутылочку», это было сплошным издевательством: со Стасиком с пятого этажа, понятное дело, никто не целовался - он был младше и какой-то слюнявый. Девочка с девочкой - это бе, оставался только Антон. И мне кажется, с ним были готовы целоваться только я и еще одна Оля, которая Клюкина, а когда бутылочка указывала на другие варианты, мы просто пропускали ход.

Как целоваться - это нам объяснила Алла, старшая сестра Антона. Она сказала: «Один человек засасывает нижнюю губу, а другой - верхнюю», это называлось «взасос». Потом, уже в процессе практики, мы поняли, что это как-то странно, и не стоит этим ограничиваться. Вообще, я помню те вечера на двух скамейках, которые стояли друг напротив друга, они были самыми счастливыми. Мне казалось, что все хорошо. Но потом что-то изменилось, и я не могла понять, что именно.

Я до сих пор не могу забыть первое четверостишье первого грустного стихотворения о любви, которое я написала во втором классе:

«И вот, уже другую ты
В подъезде прижимаешь
Целуешь,

ю чего-то»

Мой двор спасал меня от школы, где я чувствовала себя лишней, бесполезной и серой. Были какие-то проблески радости, например, моя подруга Леся Лаврова. Она была невероятна начитанной, умной, учителя ее обожали. Папа ее был то ли остеопатом, то ли ортопедом. Короче, как-то раз он провел осмотр всем детям, и мне назначили ошейник и еще - ходить к нему, чтобы он брал меня за голову и резко поворачивал ее до щелчка. Мне хотелось умереть каждый раз, когда меня вели на эту экзекуцию, а ошейник я ненавидела, как мало что в моей жизни. До сих пор не разрешаю никому вправлять мне шею.

Раз уж зашла речь о моем здоровье, то с самого младенчества как-то повелось меня лечить. Я читала дневники моей мамы о моем первом годе, там были и антибиотики, и еще какие-то странные препараты - причем, все это было скорее «перебдеть, чем недобдеть», с этим же были связаны и насильные кормления, и сворачивания шеи - потому что за исключением приступов панкреатита, я чувствовала себя отлично и считала все эти действия чистым издевательством.

Леся была вся про фантазию, корабли и космические приключения. На расстоянии трех парт в другую сторону был совсем другой мир: заграничные поездки, дорогая одежда, недоступные большинству развлечения. Первый мир был мне понятен и знаком, хотя у меня уже тогда присутствовала здоровая доля скепсиса: если ты будешь так яростно отдаваться фантазийному миру и летать по коридору с криками «Я мудрая сова» - на тебя явно будут смотреть косо те, кто уже готов попрощаться со своим детством и шагнуть в манящую взрослую жизнь. Я помню, как была у Леси на дне рождения - куча конкурсов, какие-то интересные квесты, задания - почему-то рядом с ней я чувствовала себя ужасно тупой. Потом ей запретили со мной общаться, и она перестала. Или она так просто сказала.

Вообще, у меня всегда было ощущение, что Im a bad guy, но я не всегда понимала, с чем это конкретно связано. Возможно, я воспроизводила грубый солдатский юмор моего папы, расово нетолерантные выпады моей бабушки, выученные мной матерные слова, и этот коктейль делал меня монстром в глазах взрослых, которые могли случайно подслушать все это из-за угла, как это обычно делают взрослые.

Точно помню момент, когда у меня случились первые «разборки». Я не помню, что мы не поделили, но я стучалась в дверь Оли Клюкиной с пятого этожа ногами, вызывая ее матом на дуэль. Я чувствовала себя разъяренным властным монстром и очень нравилась себе. Я была духом времени и духом всего, что окружало нас во вторую половину девяностых: сейф-двери, двойные двери, решетки на окнах - от таких, какой я была в тот момент, люди защищались этим грубо свареным металлом. И этот металл давал мне возможность выпустить пар, вложив все силы и ярость. Если бы она мне открыла - что бы я делала? Скорее всего, я бы оказалась в тупике, потому что бить Олю я не собиралась. В те годы я, кажется, еще не дралась. Только с братом.

Вечером к моим родителям пришла делегация. Мама Оли с надрывом говорила о ситуации, и я запомнила фразу:

- Я даже представить не могу.. А что если бы она открыла? А если бы у нее сердце остановилось от страха? У нее же больное сердце!! А что было бы, если я возвращаюсь домой, открываю дверь, А ТАМ ОНА ЛЕЖИТ В КОРИДОРЕ.

Я подумала: ну офигеть drama queen, с чего бы она там лежала? Ну попугала я ее, странно представить, что ее это настолько напугало. Сидела там, хихикала. Да я ее худее в два раза..

Тем не менее куча взрослых довела меня до слез, не оставив ни следа от моего бандитского гонора. Я извинялась, и послевкусие стыда я помню до сих пор.

Возможно, эта разборка тоже была из-за Антона. Да, камень всех преткновений - это однозначно был он. Причем сам он был очень спокойным, уже лет в 10 знал, что станет стоматологом. И действительно, стал.

Он был старше меня на год, и внешне мы были чем-то похожи. Мне казалось, что я - такой «свой парень», а другие девочки - слишком «девочки». В его присутствии я лучше всех играла в пионербол, смелее всех прыгала через гаражи и бетонные плиты - было ужасно страшно, и адреналин ошпаривал меня изнутри, но я не могла не

Каждый день я собирала подруг, спускаясь с девятого этажа на первый, а потом мы вместе заходили за Антоном, или кричали его из окна. Я так любила запах стирального порошка, которым его мама стирала вещи. Казалось, что из открытой двери в подъезд исходит прохлада, смешанная с этим запахом - и у меня кружилась голова, так хотелось нырнуть в эту квартиру, в эти светлые легкие текстуры, гладить этого бежевого коккер-спаниеля, и чтобы все это никогда не заканчивалось.

В какой-то момент (мне было лет 7 или 8 я узнала, что существует мат. У нас во дворе иногда появлялись «старшаки» - сколько им было? 13?15? Тогда дети были очень взрослыми.

- ПИЗДА!

Я услышала такое странное слово и поинтересовалась у кого-то из подростков: - А что это?

- Это между глаз! - посмеялся парень в ответ.
- тут? - поставила я палец на межбровье.
- НА МЕТР НИЖЕ

Я примерно знала, что метр - это…. Палец завис в воздухе, и я все поняла.

Слово «ХУЙ» я прочитала вслух на заборе, когда бабушка вела меня с остановки домой. Она объяснила мне достаточно споконо и подробно, что это такое. Чуть позже я узнала, прекрасные обзывательства «Гондон», «Пидорас» и «Хуйло» - особенно, мне нравилось первое. Оно отлично рифмовалось с именем моего прекрасного соседа.

Я помню, как весело мне было бегать по двору и материться по поводу и без. Я понимала, что слова - плохие, но при этом было такое пьянящее чувство безнаказанности, казалось, что никто не может мне помешать. Мы с подружками водили хоровод под окнами Антона, громко крича хором: «Антон - гондон! Антон - пидорас!», это казалось очень веселым и органичным, хоть и не нравилось Антону и его родителям.

А потом о моем лексиконе и лингвистических развлечениях узнал папа. О, как я получила. Но самым страшным наказанием для меня было не физическое. Хуже всего был домашний арест, и папа это знал.

Сидеть дома для меня было пыткой. Кажется, что этот вид наказания появился в моей жизни только когда мы переехали на Фрунзе. Мое первое появление во дворе, первое в моей жизни ощущение важности происходящего здесь, что-то такое моё-моё, и сразу же - страх это потерять, постоянный риск сделать что-то не так и лишиться самого важного в моей жизни.

Этот страх - очень важный элемент внутреннего мира в тот период. Мне казалось, что я всегда хожу по тонкому льду. Наказание могло случится со мной в любую минуту, сначала это были серьезные проступки, потом - вообще любые. Когда потеряла ключ. Когда что-то приврала по поводу уборки. Когда опоздала на десять минут. Домашние аресты сыпались на меня градом, а отбывание наказания становилось серьезным процессом.

Я смотрела на знакомые макушки моих друзей, и мне хотелось вырвать сердце из груди. Я сидела на столе, прислонившись лбом к стеклу - это был мой наблюдательный пункт. Было видно не все, но я ловила стайку бегающих друзей глазами и радовалась, когда они достаточно долго были в поле моего зрения.

Я могла видеть их ближе, когда шла с папой от машины мимо них. - Можно мне поздороваться? - и эти две минуты разговора становились для меня самым ярким событием дня.

Дома я ныряла в свои книги, в те миры, с которых я начала эту книгу. «Та сторона где ветер», «Мальчик со шпагой» - я представляла этих белобрысых мальчиков, худеньких и загорелых. Все они были немного похожи на Антона.

Может быть из тех времен идет мое вечное FOMO - ощущение, что жизнь проходит мимо, что происходит что-то важное, а я не могу к этому прикоснуться. Эти сильные чувства заставили меня писать. Мои первые дневники, первые стихи - я металась в своей комнате, как дикое животное в клетке, особенно, когда заканчивалась очередная книга, а я не могла найти в себе силы нырнуть в новую - мне надо было найти способ проживать свои чувства, и я начала писать.

Мне нравилось переделывать песни, мои слова так легко ложились на знакомые мелодии, и мне приятно было петь их. До сих пор помню одну из первых таких песен, на мелодию «Иванушек Интернейшнл» - «Тоже является частью вселенной»

«Бледный Антон с холодным лицом
Дым от машины Тойота
И та, что согласна выйти со мной
Тоже является часть

На даче с любимой курицей

1997 год! Мне 10

Я каталась на велосипеде с горы с огромными камнями, приходила домой с ободранными коленками, придумывала «мороженное» из жимолости и ревня. Сначала ревень надо было аккуратно очистить, вуаля - и можно наслаждаться. С жимолостью было сложнее: откусить верхнюю часть ягоды, аккуратно выдавить содержимое через дырочку, облизывать, как эскимо. Потом съесть кожурку от ягоды - как вафельный стаканчик от рожка. Жимолость и ревень до сих пор мои любимые дачные продукты.

Дачным праздником для меня были поездки на рынок «Арамильский привоз» - там была сокровищница всякой бесполезной фигни, пластмассовых игрушек - я помню, что бабушка все покупала, но приходилось выпрашивать. Дедушка вел машину, а бабушка всегда комментировала, «командовала», как у нас это называлось. Папа постоянно говорил, что она - как героиня Фаины Раневской «Муля, не нервируй меня!» - и правда, очень похожа.

По пути с «Привоза» обратно на дачу я выискивала глазами цыган с табунами лошадей. И сильно-сильно загадывала желание, чтобы у меня тоже случился свой цыган и обязательно с конями.

Дача - это Лев Кассиль. «Кондуит и швамбрания», «Будьте готовы, ваше высочество!», его книги про войну и мальчишек. Я зачитывалась, и забывала о далеком желанном городе, о дворе. Дача становилась моим миром: особенно пыльный второй этаж, на который так редко ступала чья-то нога.

Однажды мы с соседкой Оксаной играли в королев. По очереди мы сидели на стремянке и «повелевали». Я первый раз в жизни услышала щелчок в голове: «О, это максимально моё». В тот же момент мне стало смешно: королевой в этой жизни мне точно не светит стать.

Еще однажды я играла топором. Изо всех сил размахивалась и втыкала в поленницу. И вот, как в замедленом кино я вижу, как топор летит в моё колено: я уже понимала, что будет страшное количество кровищи и ужасная боль, и знала, что у меня есть немного времени болевого шока - совсем недавно я ободралась на велосипеде, но боль пришла не сразу - я знала, что так будет и здесь, но последствия топора в колене будут серьезнее.

А потом как будто произошла монтажная склейка: я стою, топор в руке и колено абсолютно целое.

- Ого. - подумала я. В очередной раз я знала, что это не та история, которую можно рассказать, и которой поверят - но я в этот момент твердо поверила, что меня защищают какие-то высшие силы, и нельзя этим злоупотреблять. Всю жизнь я буду отмечать про себя эти моменты и всегда буду благодарить высшие силы, защищающие меня, за те моменты, когда они отвели от меня беду. И в тот момент я положила топор и пошла в дом.

Бабушка любила меня и старалась контролировать кажжый мой шаг и пугать меня опасностями, которые подстерегают меня на каждом шагу, а мне очень хотелось личного пространства и свободы. Проходили недели, и я начинала ужасно скучать по папе - он ассоциировался у меня со свободой, с тайнами ночного города, с какими-то интересными взрослыми тусовками, которые манили меня. Я сидела у телефона и ждала звонка, а потом, когда папа должен был приехать, я могла провести у окна весь день, мечтая, чтобы следующая машина оказалась нашей. И вот, я прыгала на заднее сидение, и машина везла меня в мой мир. Какой он? Изменился ли он? Существует ли он до сих пор, или все изменилось за ту вечность, которую я провела на даче?

Я не помню, в какой момент я поняла, что я влюбилась. Но я помню лето, свою кровать на Фрунзе 62, двор, который вдруг стал ощущаться по-особенному. Моя компания, к которой я тянулась, наше время вместе - все стало тягучим, как карамель. Мысли стали такими щекочущими, мир постепенно менялся - одинокая качель во дворе, скамейки, кусты вокруг дома напротив - все наполнялось этой упругой энергетикой нового чувства, и я не могла понять, откуда оно исходит и куда направленно.