ю чего-то»

Мой двор спасал меня от школы, где я чувствовала себя лишней, бесполезной и серой. Были какие-то проблески радости, например, моя подруга Леся Лаврова. Она была невероятна начитанной, умной, учителя ее обожали. Папа ее был то ли остеопатом, то ли ортопедом. Короче, как-то раз он провел осмотр всем детям, и мне назначили ошейник и еще - ходить к нему, чтобы он брал меня за голову и резко поворачивал ее до щелчка. Мне хотелось умереть каждый раз, когда меня вели на эту экзекуцию, а ошейник я ненавидела, как мало что в моей жизни. До сих пор не разрешаю никому вправлять мне шею.

Раз уж зашла речь о моем здоровье, то с самого младенчества как-то повелось меня лечить. Я читала дневники моей мамы о моем первом годе, там были и антибиотики, и еще какие-то странные препараты - причем, все это было скорее «перебдеть, чем недобдеть», с этим же были связаны и насильные кормления, и сворачивания шеи - потому что за исключением приступов панкреатита, я чувствовала себя отлично и считала все эти действия чистым издевательством.

Леся была вся про фантазию, корабли и космические приключения. На расстоянии трех парт в другую сторону был совсем другой мир: заграничные поездки, дорогая одежда, недоступные большинству развлечения. Первый мир был мне понятен и знаком, хотя у меня уже тогда присутствовала здоровая доля скепсиса: если ты будешь так яростно отдаваться фантазийному миру и летать по коридору с криками «Я мудрая сова» - на тебя явно будут смотреть косо те, кто уже готов попрощаться со своим детством и шагнуть в манящую взрослую жизнь. Я помню, как была у Леси на дне рождения - куча конкурсов, какие-то интересные квесты, задания - почему-то рядом с ней я чувствовала себя ужасно тупой. Потом ей запретили со мной общаться, и она перестала. Или она так просто сказала.

Вообще, у меня всегда было ощущение, что Im a bad guy, но я не всегда понимала, с чем это конкретно связано. Возможно, я воспроизводила грубый солдатский юмор моего папы, расово нетолерантные выпады моей бабушки, выученные мной матерные слова, и этот коктейль делал меня монстром в глазах взрослых, которые могли случайно подслушать все это из-за угла, как это обычно делают взрослые.

Точно помню момент, когда у меня случились первые «разборки». Я не помню, что мы не поделили, но я стучалась в дверь Оли Клюкиной с пятого этожа ногами, вызывая ее матом на дуэль. Я чувствовала себя разъяренным властным монстром и очень нравилась себе. Я была духом времени и духом всего, что окружало нас во вторую половину девяностых: сейф-двери, двойные двери, решетки на окнах - от таких, какой я была в тот момент, люди защищались этим грубо свареным металлом. И этот металл давал мне возможность выпустить пар, вложив все силы и ярость. Если бы она мне открыла - что бы я делала? Скорее всего, я бы оказалась в тупике, потому что бить Олю я не собиралась. В те годы я, кажется, еще не дралась. Только с братом.

Вечером к моим родителям пришла делегация. Мама Оли с надрывом говорила о ситуации, и я запомнила фразу:

- Я даже представить не могу.. А что если бы она открыла? А если бы у нее сердце остановилось от страха? У нее же больное сердце!! А что было бы, если я возвращаюсь домой, открываю дверь, А ТАМ ОНА ЛЕЖИТ В КОРИДОРЕ.

Я подумала: ну офигеть drama queen, с чего бы она там лежала? Ну попугала я ее, странно представить, что ее это настолько напугало. Сидела там, хихикала. Да я ее худее в два раза..

Тем не менее куча взрослых довела меня до слез, не оставив ни следа от моего бандитского гонора. Я извинялась, и послевкусие стыда я помню до сих пор.

Возможно, эта разборка тоже была из-за Антона. Да, камень всех преткновений - это однозначно был он. Причем сам он был очень спокойным, уже лет в 10 знал, что станет стоматологом. И действительно, стал.

Он был старше меня на год, и внешне мы были чем-то похожи. Мне казалось, что я - такой «свой парень», а другие девочки - слишком «девочки». В его присутствии я лучше всех играла в пионербол, смелее всех прыгала через гаражи и бетонные плиты - было ужасно страшно, и адреналин ошпаривал меня изнутри, но я не могла не