20 лет защищает интересы бизнеса в арбитражных спорах и сложных процедурах банкротства.
Вопросы и сотрудничество: @JuliaP19
Сайт: https://lgpilot.ru/
Post #353
59
ЮР @ug_pilot

Оспариваемый в рамках дела о банкротстве Бриша А.Л. договор дарения доли в праве собственности на квартиру по своим объективным признакам подпадает под определение подозрительной сделки, совершенной с целью причинения вреда имущественным правам кредиторов (п. 2 ст. 61.2 Закона о банкротстве): безвозмездность отчуждения, заинтересованность приобретателя по отношению к должнику (мать), предполагаемая осведомленность должника о финансовом состоянии подконтрольного общества.
Между тем сделка датирована 22.06.2018, тогда как производство по делу о банкротстве самого должника было возбуждено лишь 29.07.2024 — за пределами периода подозрительности, исчисляемого применительно к дате принятия заявления о признании должника банкротом.
Практика применения общих оснований недействительности сделок должника-банкрота допускает выход за рамки диспозиции п. 2 ст. 61.2 Закона о банкротстве только при пороках сделки, выходящих за рамки обычного состава подозрительной сделки, то есть когда речь идет не просто о причинении вреда кредиторам, а о самостоятельном гражданско-правовом дефекте сделки (мнимость, притворность, обход закона иными способами).
Проблема соотнесения общих и специальных банкротных оснований оспаривания сделок не нова, суды неоднократно указывали на недопустимость обхода периода подозрительности за счет применения общих оснований. Полагаю, что в рассматриваемом деле Верховный Суд в очередной раз укажет на необходимость проверки сделки, совершенной за пределом периодов подозрительности, на выход за пределы ст. 61.2 Закона о банкротстве.
Кроме того, внимания Верховного Суда заслужила проблема применения исполнительского иммунитета при оспаривании сделок, совершенных гражданином в отношении единственного жилья.
Нижестоящие суды указали, что, заключив договор дарения, должник фактически отказался от исполнительского иммунитета в отношении доли в праве собственности на квартиру.
Однако такой категоричный подход вступает в противоречие с последовательно формируемой Верховным Судом позицией о неотчуждаемом публично-правовом характере исполнительского иммунитета. Согласно Обзору судебной практики по делам о банкротстве граждан за 2025 год, сделка по отчуждению должником недвижимости не может быть признана недействительной, если в результате применения реституции эта недвижимость будет защищена исполнительским иммунитетом.
Из этой логики следует, что иммунитет представляет собой объективную характеристику имущества (отсутствие у гражданина иного жилья), а не субъективное право, которым можно распорядиться или от которого можно отказаться в рамках отдельной гражданско-правовой сделки.

Если до принятия Обзора судебной практики по делам о банкротстве граждан за 2025 год любое из предусмотренных п. 4 ст. 213.28 Закона о банкротстве обстоятельств автоматически не позволяло рассматривать вопрос о применении правил об освобождении гражданина от обязательств, то после принятия упомянутого обзора у граждан остается шанс на освобождение от так называемых «несписываемых долгов».
Ключевой проблемой переданного на рассмотрение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда дела является соотношение п. 58 Обзора судебной практики по делам о банкротстве граждан за 2025 год и абз. 4 п. 4 ст. 213.28 Закона о банкротстве (с учетом разъяснений п. 45 постановления Пленума ВС РФ № 45 от 13.10.2015).
По сути, это вопрос соотнесения общего стандарта добросовестности из Обзора судебной практики по делам о банкротстве граждан за 2025 год и специального императивного запрета закона на освобождение от обязательств, возникших в результате умышленных преступных действий.
Нижестоящие суды заняли две противоположные позиции.
Так, суды первой и кассационной инстанций применили положение обзора, согласно которому должник освобождается от долгов при отсутствии умысла или грубой неосторожности в момент причинения вреда и при добросовестном поведении в процедуре банкротства, и освободили гражданина от требования кредитора, возникшего в результате совершения преступления.
Суд апелляционной инстанции поддержал доводы ГК АСВ о невозможности освобождения от обязательств, поскольку долг возник в результате умышленного преступления, установленного вступившим в законную силу приговором, — а это прямое основание для неприменения правил об освобождении от обязательств по абз. 4 п. 4 ст. 213.28 Закона о банкротстве и разъяснениям п. 45 постановления Пленума ВС РФ № 45 от 13.10.2015.
Освобождение гражданина от обязательств в банкротстве — не безусловное право, а социально-реабилитационная мера, обусловленная добросовестным поведением должника. Она основана на балансе интересов должника и кредиторов. Однако этот баланс имеет пределы: законодатель прямо исключает освобождение от долгов, возникших из умышленных преступных деяний.
Предполагаю, что в рассматриваемом деле Верховный Суд, по всей видимости, обозначит пределы применения п. 58 Обзора по банкротству граждан за 2025 год, сформулирует правовую позицию о действии запрета на освобождение от обязательств, возникших в результате преступления, а также обозначит позицию относительно преюдициальности обстоятельств, установленных приговором, для дела о банкротстве в аналогичных ситуациях.

Новая процедура позволит начать реструктуризацию долгов еще до наступления банкротства, если компания понимает, что в дальнейшем не сможет исполнять свои обязательства.

Исходя из того объема информации, который размещен публично, допускаю, что отказ в иске будет мотивирован в первую очередь отсутствием доказательств, подтверждающих довод истца о сговоре между бывшим менеджментом ТГК-2 и китайской стороной.
Не располагая сведениями о том, на какие цели были использованы заемные средства Huadian China, предполагаю, что денежные средства использовались в рамках развития инфраструктуры ТЭЦ и ее операционной деятельности, в том числе для погашения иной кредиторской задолженности. Финансирование этих направлений всегда обусловлено предпринимательским риском, и довод истца о том, что заключение обеспечительного соглашения должно было привести к «улучшению ее положения в проекте», звучит утопично.
ТГК-2 выступила гарантом возврата ООО «Хуадянь-Тенинская ТЭЦ» денежных средств в размере 1/3 от открытой China Huadian кредитной линии ($350 млн). Учитывая, что ТГК-2 является участником на 49%, а Huadian Singapore — на 51%, можно сделать вывод о рыночных условиях обеспечительного соглашения. Выданная ТГК-2 гарантия была направлена в первую очередь на исполнение Huadian China обязательства по перечислению денежных средств, а не на равноценное встречное предоставление в пользу ТГК-2.
При оспаривании обеспечительных соглашений по такому основанию в распоряжении стороны должны находиться доказательства, свидетельствующие о явном злоупотреблении в поведении одной из сторон и бесспорности пороков при заключении сделки. В данном случае, учитывая продолжительность судебного разбирательства, суд должен был исследовать не только условия, при которых сделки — заем и гарантия — были заключены, но и порядок исполнения сторонами иных обязательств в рамках проекта.


В статье — практическая инструкция, как реализовать бизнес или имущественный комплекс, который принадлежит сразу нескольким должникам.

Судебная коллегия окружного суда, направляя дело на новое рассмотрение, сделала акцент на том, что судами первой и апелляционной инстанций неверно распределено бремя доказывания вины и не приняты во внимание косвенные доказательства наличия у должника конечного бенефициара в лице ответчика, не имеющего с должником формально юридических связей, но осуществляющего фактический контроль над деятельностью последнего.
Относительно распределения бремени доказывания при рассмотрении спора следует учитывать общие принципы гражданско-правовой ответственности (пункт 2 статьи 401, пункт 2 статьи 1064 Гражданского кодекса Российской Федерации) и специальные положения законодательства о банкротстве (абзац седьмой пункта 4 статьи 10 Закона о банкротстве), в силу которых конкурсный управляющий не обязан доказывать вину контролирующего лица. Законом прямо установлено, что отсутствие вины должно доказываться лицом, привлекаемым к субсидиарной ответственности.
По общему правилу, на арбитражном управляющем и кредиторах, в интересах которых заявлено требование о привлечении к ответственности, лежит бремя доказывания оснований возложения ответственности на контролирующее должника лицо, а именно наличие у привлекаемого к ответственности лица статуса контролирующего и невозможности погашения требований кредиторов вследствие действий (бездействия) последнего. В свою очередь, лицо, привлекаемое к субсидиарной ответственности, должно доказать, что оно действовало добросовестно и разумно в интересах должника, отсутствие своей вины и причинной связи с последствиями, повлекшими наступление несостоятельности должника. Такая позиция отражена в пункте 56 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 21.12.2017 № 53.

Рассматриваемое дело представляет интерес с точки зрения применения относительно свежих разъяснений — Обзора практики рассмотрения арбитражными судами дел по корпоративным спорам, связанным с применением статьи 53.1 ГК РФ, утвержденного Президиумом Верховного Суда РФ 30.07.2025. По общему правилу, закреплённому в пункте 4 указанного Обзора, самостоятельное увеличение руководителем размера собственного вознаграждения без согласия (одобрения) вышестоящего органа управления само по себе нарушает интересы общества и его участников и является основанием для привлечения директора к имущественной ответственности по пункту 1 статьи 53.1 ГК РФ. Иными словами, стандартный подход судов — взыскание убытков с директора, если увеличение заработной платы не прошло через корпоративные процедуры одобрения.
Однако в данном деле суды пошли по пути, обозначенному в пункте 16 того же Обзора: согласие участника на совершение действий директора может вытекать не только из формальных корпоративных процедур, но и из фактического поведения — в частности, из сложившегося в обществе порядка ведения экономической деятельности и длительного отсутствия возражений участника при наличии у него полной информации о совершаемых действиях. Суды констатировали фактическое одобрение участниками общества (Абубакировой Р.Р. и Шангараевой Г.М.) размера выплат Шангараевой Г.М. как директору и отсутствие вследствие этого убытков. Полагаю, что на позицию суда существенно повлиял и тот факт, что директор одновременно являлся участником общества.
Ключевым доказательством осведомленности второго участника стало проведение регулярных (ежеквартальных) совещаний, на которых раскрывалась информация о выплатах, а также ознакомление участника с финансовой отчётностью. При этом следует обратить внимание: ссылка на финансовую отчётность как на доказательство осведомлённости участника об увеличении вознаграждения директора в судебной практике воспринимается неоднозначно. В большинстве аналогичных споров суды относятся к такому доводу критически, поскольку из бухгалтерской отчетности напрямую не следует ни сам факт повышения оклада конкретному руководителю, ни его размер.

После 27.07.2027 банкротные процедуры столкнутся с масштабной реформой, которая дополнит их новыми механизмами. Но что произойдет с уже действующими — «старыми» — процедурами? Новые правила не начнут применяться к ним автоматически, однако и полностью неизменными «старые» процедуры не останутся.

Указ вводит механизм временного управления имуществом хозяйствующих субъектов, не обеспечивших надлежащую защиту объектов критической инфраструктуры в условиях СВО, и уже вступил в силу.
Ключевая проблема — отсутствие четких критериев того, что считать «надлежащим принятием мер» по безопасности, что создает широкое поле административного усмотрения при принятии решения о введении временного управления.
Указ не определяет, при каких юридических фактах и в какие сроки имущество подлежит возврату законному собственнику, что превращает «временную» меру в потенциально бессрочную.
Не урегулирован принципиальный вопрос о том, кому принадлежат доходы от эксплуатации имущества в период временного управления и вправе ли собственник претендовать на компенсацию.
Перечень объектов критической инфраструктуры сформулирован чрезмерно широко — ТЭК, промышленность, транспорт, логистика, связь, ЖКХ, а также «иные объекты особо важного значения».
Открытая формулировка перечня фактически охватывает большую часть реального сектора экономики и не согласуется с принципом соразмерности ограничения права собственности.
Указанные пробелы порождают правовую неопределенность, которая с точки зрения практики Конституционного Суда РФ является самостоятельным дефектом нормативного регулирования.
Вероятно, значительная часть этих вопросов будет детализирована постановлением Правительства РФ, уполномоченного принимать решения о введении временного управления.
Собственникам объектов в затронутых отраслях следует незамедлительно провести аудит выполнения требований по защите объектов и документально фиксировать все принимаемые меры безопасности.


Верховный суд подтвердил: отдельные обязательства могут сохраниться и после завершения процедуры банкротства. Однако для этого кредитору необходимо доказать, что недобросовестное поведение должника связано именно с конкретным обязательством.




Арбитражный суд Поволжского округа в постановлении затронул два ключевых вопроса, которые окажут влияние на дальнейшее развитие судебной практики. Можно ли привлечь к ответственности лицо, не являющееся КДЛ, но совместно с контролирующим лицом участвовавшее в причинении вреда должнику и кредиторам? Как следует оценивать имущественный вред, причиненный должнику в результате перевода бизнеса по схеме «центр прибыли – центр убытков» и его влияние на банкротство должника?
Чулкова Н.Н., являясь коммерческим директором должника, на основании доверенности заключила договор купли-продажи недвижимости с Лангом В.Н., который на дату совершения сделки являлся единственным участником и руководителем должника. В последующем имущество было продано Лангом В.Н. Власову С.П., который сдал его в аренду обществу, аффилированному с Лангом В.Н., за 1 тыс. руб. в месяц.
Суд первой инстанции не увидел оснований для привлечения общества и Чулковой Н.Н. к ответственности, но апелляция признала, что общество являлось «зеркальной» компанией и «центром прибыли», созданным для перевода бизнеса должника, а Чулкова Н.Н. — фактически КДЛ.
Однако суд кассационной инстанции, отменяя судебные акты, указал, что суды не мотивировали, почему сделка по передаче помещения признана существенно убыточной для должника и стала причиной его банкротства, а также имела ли Чулкова Н.Н. фактическую возможность определять действия должника и извлекать выгоду, в том числе от вменяемой ей сделки.
Кассация отметила, что само по себе отсутствие статуса КДЛ не является основанием для освобождения от имущественной ответственности.
В связи с этим кассация обратила внимание на необходимость разграничивать следующие ситуации: если лицо являлось КДЛ и именно его действия стали необходимой причиной наступления банкротства, то к субсидиарной ответственности такое лицо может быть привлечено на основании ст. 61.11 Закона о банкротстве. Если лицо не являлось КДЛ, но совместно с контролирующим лицом участвовало в причинении вреда кредиторам, недостаточного для наступления объективного банкротства, то такое лицо, как соисполнитель, может быть привлечено к ответственности в пределах причиненного вреда по общим правилам о деликте.
Аналогичная позиция уже была изложена Верховным Судом РФ в деле «УГМК-Рудгормаш» (Определение ВС РФ от 25.09.2020 № 310-ЭС20-6760): компания в отсутствие статуса КДЛ может быть признана действующей совместно с контролирующим лицом, поскольку фактически выступала в качестве соисполнителя причинения вреда (п. 22 Постановления Пленума № 53). В настоящее время такой подход закреплен в п. 22(2) Постановления Пленума № 53.
Также особое внимание следует уделить выводу Арбитражного суда Поволжского округа о том, что необходимо устанавливать, какое влияние на финансовое положение должника оказало лишение его возможности получать доход от сдачи помещения в аренду в рамках схемы «центр прибыли – центр убытков» и привело ли это к его банкротству.
Похожие выводы уже были сделаны Верховным Судом РФ в деле «Транскапстрой» (Определение от 02.02.2024 № 305-ЭС19-27802(6–9)): суд указал, что при оценке схемы перевода бизнеса «центр прибыли – центр убытков» нужно исследовать всю совокупность взаимоотношений сторон и наличие существенной диспропорции между затратами «центра прибыли» и доходами, которые он получает за счет деятельности должника.