Прекрасен наш предлог!

Помните, как мы разбирались с переводческими мистификациями Мериме и участием в них Пушкина? Вурдалаки, вот это всё. Я, перекапывая архивы, наткнулась на предисловие Мериме к переизданию его «Гюзлы». Старина Проспер в нем конкретно так троллит всех бедолаг, которые, попавшись на удочку, перевели стихи с его псевдоперевода уже на свои языки — в том числе и нашего АлександрСергеича.  Его переводы на русский он сравнивает с двумя книгами, чьи названия, признаюсь, мне ни о чем не сказали, хотя французской литературы было читано изрядно. Пошла искать, чо. Вообще Мериме постепенно превращается для меня в «могучий источник познания жизни», навроде свадьбы товарища Полянского, а ведь я его даже не особенно люблю… Мстит, что ли?
 
Одна из этих двух книг — «История Жиль Бласа из Сантильяны» Лесажа — оказалась то ли классическим «испанским» плутовским романом, то ли пародией на него, а вторая — «Письма португальской монахини» — одним из первых образчиков эпистолярной прозы. При чем тут Мериме, Пушкин и их мистификации? Просто оба эти произведения, которые в свое время изрядно нашумели (они вообще-то классика, хоть я, тунгус и друг степей, про них ничего не знала), считались переводами на французский, и тогдашние литературолюбы отчаянно искали их оригиналы. А потом страшно возмущались, что французские переводы и есть оригиналы. Некоторые испанцы требовали «Жиль Бласа» перевести обратно на испанский, чтобы очистить от французской скверны. Заметим, автор романа, француз Лесаж, и в Испании-то никогда не был: чтобы всех околпачить, ему хватило чужих путевых заметок и роликов на Ютубе.
 
С «Португальскими письмами» всё получилось еще интереснее. В 1669 году французский издатель Клод Барбен публикует как бы перевод пяти писем некоей португальской монашки, которая прям с монастырского балкона влюбилась во французского офицера, а он — ах какая неожиданность! — соблазнил, наобещал и отбыл обратно на родину. Монахиня же осталась лить слезы, заламывать руки и мокрыми ломаными руками писать возлюбленному трагические трактаты. По легенде, Клод Барбен получил эту корреспонденцию от самого офицера, который, подобно Самохвалову, неблагородно передал письма душной дамы в жутких розочках в местком для разбирательства. Французская публика, обнаружив, что «и монашки любить умеют!», пришла от этих завываний в неистовый восторг и даже ставила экзальтированную португалку в пример своим женщинам. Мол, видите, как она обожает любимого, аж кушать не может, а вы, тетки, как-то плохо стараетесь, не от души. Медленно ходите и, главное, ежедневно жрете.
 
Литераторы всей Европы вдохновлялись монашескими страстями пару с лишним столетий, пока в начале XX века не случился очередной сеанс разоблачения. Эксперты убедительно доказали, что не было никакой монашки и ее перевода, а был зато некий граф де Гийераг с его литературными забавами. Он вряд ли рассчитывал на такой резонанс, но в какой-то момент игра зашла слишком далеко и провернуть фарш назад уже не получалось. Португальцы с этой версией почему-то категорически не согласны и настаивают, что монахиня была настоящая, пусть даже и грешная.
 
Похоже, что это творение входит в программу французской средней школы, и если так, то, дорогие французские школьники, мои вам соболезнования. Читать его из сейчас совершенно невозможно (я прочитала, но мне было трудно). Все пять писем можно резюмировать цветаевской строчкой: «О, вопль женщин всех времен: „Мой милый, что тебе я сделала?!”» — больше там ничего нет. Наверное, для XVII века это было очень самобытно и имеет большую историческую ценность, но представьте себе книгу, состоящую примерно на 108 % из повторяемых на разные лады «люблю нимагу», «проклинаю», «за што», «доколе» и «вот я умру, прям щас умру, уже практически умерла, ах нет, тьфу вам вслед», — и вы тоже посочувствуете детям Франции, которые про это сочинения пишут.
 
Вот что бывает, когда люди занимаются имитацией перевода вместо того, чтобы нормально переводить. Специалисты потом веками разобраться не могут, а про невинных школьников и говорить нечего.

Вчера попал в аварию грузовик, доверху набитый словарями синонимов Roget. В результате несколько тысяч экземпляров оказались прямо на дороге. Свидетели этого происшествия были поражены, ошеломлены, изумлены, огорошены, фраппированы, озадачены, шокированы, захвачены врасплох, парализованы, сбиты с толку, поставлены в тупик, повергнуты в замешательство, удивлены, охвачены ужасом, оглушены, сконфужены, растеряны, ошарашены, потрясены, обескуражены, выбиты из колеи, переполнены впечатлениями и перепуганы, оцепенев от недоумения и утратив всякий дар речи.
 
Примерно так выглядит наш обычный рабочий день. И ночь. И вообще всё. Короче, с Днем переводчика нас, вас и всех причастных! Пусть на нашей дороге переворачиваются исключительно грузовики с интересными предложениями и питательными заказами. Инда еще побредем.

Мне не раз доводилось сопровождать в качестве переводчика самых разных лиц, включая высокопоставленных. В большинстве своем они относились ко мне абсолютно корректно. Даже намек на неуставные отношения (помню лишь один) поступил в такой форме, что давал возможность отказать, не теряя лица. Возможно, где-то на лбу у меня имеется предупредительная надпись: «Обижать не рекомендуется — сдачи не даст, но может расстроиться, и вся работа насмарку». Или что-нибудь покороче, вроде «ша!». Но, скорее всего, они просто не обращали на меня внимания, и это прекрасно: чем незаметнее наш брат или сестра, тем лучше.

Впрочем, один министр всё-таки запал в душу. На посту он пробыл недолго, а я с ним и вовсе работала лишь раз, но помню и помнить буду. И даже вам расскажу — конечно, без имен.

Когда после плотного рабочего дня мы приехали на прием, вместо традиционной демонстрации достижений местной поп-культуры нас ждал камерный оркестр. Безусловно, местная поп-культура бывает хорошей и даже завораживающей. Но, скажем так, довольно неровной: то юный исполнитель поет что-нибудь из репертуара Брюно Пельтье лучше самого Пельтье, то разухабистые дамы с накладными ресницами и косами горланят «Калинку», угрожающе надвигаясь на гостей, выхватывая из толпы самых очевидно иностранных и выволакивая их танцевать. Так что камерный оркестр был отдохновением. Таково, говорят, было пожелание министра.

Привычно расположившись на стульчике позади главного стола, я привычно убедила себя в том, что совсем не голодна. Но министру рассадка не понравилась:
— Вы почему не за столом?
— А вдруг к вам подойдет кто-нибудь из иностранцев?
Подозвав помощника, принципал сурово распорядился:
— Никого ко мне не подпускать. Переводчика покормить. Феодализм какой-то…

Однако мне всё равно было не до еды. Утром помощник сунул мне папку с речью, с которой министр должен был выступить на приеме. Я чуть не прослезилась: какой чудесный человек, материалы дал заранее. Открыла папку… и прослезилась уже по-настоящему. Речь начиналась словами: «Редкий турист долетит до середины России», — и такого добра было страниц пять. «Вот они, издержки культурного воспитания», — обреченно подумала я. Вычленить аллюзии и найти официальные переводы цитат можно, но на это нужно время, а я весь день работаю. При этом пестрая публика, преимущественно из азиатских стран, вряд ли распознает хоть один ингредиент этого культурного пирога. Значит, надо начинать каждое предложение словами: «Перефразируя великого писателя…» — но это будет выглядеть так, будто своих слов у оратора нет, сплошь заимствования из классики.

В общем, я волновалась. Утешением мне стало выражение лица министра, когда тот тоже открыл папку.
— Издеваются… — пробормотал он.
Я живо себе представила, как аппарат чиновника перерывает школьные конспекты и интернет в поисках «каких-нибудь слов покультурнее», а спичрайтер с торжествующим кличем: «Вот зачем в моей жизни был филфак!» — пытается упихать всю русскую литературу в одну небольшую приветственную речь.

Подумав, министр отложил папку, очень искренне и коротко всех поблагодарил и сообщил, что прием устроен не для того, чтобы зевать под скучные речи, а чтобы вкусно есть и слушать хорошую музыку. Чем все и занялись, включая нас.

На этом, кстати, забота не закончилась. После приема, пока я, одиноко стоя на ступеньках дома культуры, пыталась вызвать такси или хотя бы развернуть телефон так, чтобы было понятно, в какую мне вообще сторону, к лестнице подкатил служебный автомобиль, из которого высунулся вездесущий министр:
— Вас почему никто не забрал? Говорите адрес.
Причем потребовал, чтобы водитель сначала отвез меня, а только потом его:
— Хочу лично убедиться, что вы благополучно добрались.
Нет, намек на неуставные отношения был не от него, а жаль.

Я потом долго гадала, откуда берутся такие хорошие министры. Пришла к выводу, что из латыни, где слово «ministro» означает «я служу/прислуживаю/помогаю». Пожалуй, недурно было бы включить латынь в перечень предметов, обязательных к изучению для всех госслужащих…

В местном штатном расписании он выбрал себе должности военного министра, министра полиции и камергера баварского двора, что звучало бы неплохо, если бы его новые подопечные не славились своей нищетой, ленью и антисанитарией. Поэтому Бенджамину пришлось первым делом заново изобретать сразу целую Баварию, начиная с ее армии. Баварская армия состояла из полуголодных и диких рекрутов-пейзан, так что Томпсону было где развернуться. Помимо очевидных решений типа больше платить, меньше истязать и хоть чему-нибудь обучить, ему предстояло придумать, чем кормить солдат в условиях крайней нехватки ресурсов. 
 
Он немедленно внедрил в массовое меню еще не популярную тогда картошку и придумал некую ужасную, но, вероятно, действенную похлебку, которую в итоге назвали его именем. Похлебка всем так понравилась, что у баварцев ее позаимствовали все армии Европы, а Армия спасения, если верить Википедии, кормит этим варевом бездомных до сих пор. То есть мужик мимоходом изучил основы диетологии и поменял рацион сначала военным, а потом заодно и гражданским, раз уж они всё равно рядом стояли, а до кучи изобрел передвижную плиту — прообраз полевой армейской кухни.
 
Затем он добрался до благоустройства местных нищих и попрошаек — их тогда по Баварии бродили толпы — и давай от безысходности изобретать всё подряд, как из пушки (пушки он тоже дорабатывал, кстати): кухонную плиту с единым источником тепла и разными конфорками (да, это ему мы говорим спасибо за современные плиты), правильный камин (эта конструкция до сих пор в ходу), фотометр, чтобы с его помощью придумать более энергоэффективные лампы, первую в истории конвекционную печь и… короче, это длинный список. А еще, высверливая жерла в пушечных стволах, он случайно заложил основы термодинамики: в ту пору считалось, что тепло — это жидкая субстанция. Сэр Томпсон, с подозрением потыкав пальцем в раскаленные сверла, почуял неладное и экспериментально доказал, что тепло является результатом механической работы. Иными словами, двигаться надо больше, тогда и согреетесь. А греться жидкой субстанцией не стоит, от этого вред один.
 
Американцы поглядели на это всё из-за океана и поняли, что «такая корова нужна самому». Президент Джон Адамс лично позвал его обратно, чтобы тот организовал в США военную академию — знаменитый Вест-Пойнт. Но Томпсон, который как раз уже благоустроил Баварию до невозможности, в этот момент основывал в Лондоне другое знаменитое учреждение — Королевский институт Великобритании. «Не разорваться же мне, такому клевому», — вздохнул он и отправил Адамсу всю свою военную библиотеку, чертежи, записи и инструкции. Мол, вот вам мануалы, по ним вы и сами себе Вест-Пойнт справите. Нормально получилось, до сих пор работает. Хорошие, видать, были чертежи.
 
Закончив с Королевским институтом, который, кстати, тоже всё еще действует, Томпсон двинул в Париж, где его уже заждались Наполеон и Французская академия наук. Там он настолько хорошо устроился, что даже женился на вдове химика Лавуазье, которого революционеры заблаговременно гильотинировали. Мы же помним, что наш голубоглазый друг был дюже охоч до упругих вдов с обильным наследством, а эта еще и химию с предыдущим мужем неплохо освоила. Правда, через пару лет оказалось, что новая вдова крута не только бедрами, но и нравом, и Томпсон с криком: «Как повезло Лавуазье с гильотиной!» — отпружинил от нее в развод и во французскую глубинку, где и прозябал до самой своей смерти. За это время всего-навсего сочинил кофеварку и в 60 лет заделал ребенка местной молоденькой красотке. Вот так старость лишает человека всех сил. 
 
P. S. К такому лонгриду непременно нужен постскриптум. Так вот, этого фермерского сынка баварцы от чувств произвели в графы Священной Римской империи, но земель у него не было, а зваться графу как-то надо. Поэтому он стал сэр Бенджамин Томпсон, граф Румфорд — в честь того американского захолустья, куда его когда-то звали поработать сельским учителем. Похоже, с чувством юмора у него тоже нормально было.

Если кто помнит, в истории про норвежский омлет у нас фигурировал некто Бенджамин Томпсон, о котором я благодаря этому омлету и узнала. Сперва четыре раза, не веря своим глазам, прочитала статью в Википедии, потом пошла в интернет за новыми подробностями. Короче, если у вас есть знакомые с манией величия или просто завышенной самооценкой, можно к ним прикладывать его биографию для умаления. Главное — не перестараться, чтоб человека в землю по плечи не вогнать.

Сейчас попробую коротенько перечислить его заслуги, хотя тут не то что в один пост — в один блог хрен уложишься. Поэтому, извините, будет большая простыня текста, иначе и смысла нет затеваться.

Родился в семье хоть и не бедного, но всё-таки фермера в крошечном городишке в Массачусетсе, который тогда был еще не штат, а колония Британской империи. И, видимо, еще в пеленках начал учиться буквально всем наукам, до которых мог дотянуться, причем с каким-то чудовищным рвением (на что только люди не идут, лишь бы сельским хозяйством не заниматься!). В 11 лет малыш уже вовсю изучал высшую математику, латынь, французский, астрономию и механику, в 13 лет чуть не погиб, экспериментируя с порохом, в 15 — учредил общество научного диалога, чтоб было с кем обсуждать вопросы науки, морали и нравственности. Между делом гонял в Гарвард на лекции по естествознанию и пытался соорудить электрический аппарат, а попутно подрабатывал у местного врача, изобретая тому какие-то новые инструменты.

Вообще всё выглядит так, будто, куда бы чувак ни приходил, ему там категорически не нравилось. «Фу, как-то у вас тут, прям я не знаю», — говорил он и начинал модернизировать и оптимизировать мир вокруг себя путем изобретения всего. Он, может, и рад бы не изобретать, но невозможно же работать в таких условиях! Короче, когда в 19 лет его позвали в другое захолустье, уже в Нью-Гэмпшире, поработать сельским учителем, парень решил, что без славы ему нигде не житье, «вся жизнь прошла, пора судьбой заняться». В связи с чем быстренько женился на 33-летней богатой и влиятельной вдове. Да, забыла сказать: он был еще и высок, широкоплеч, голубоглаз и чертовски хорош собой. Извините.

Упругая вдова послужила ему трамплином в местное высшее общество, где наш пострел быстро втерся в доверие к губернатору и получил приличную офицерскую должность. Всё складывалось на удивление славно, но тут подоспела американская война за независимость, а старина Бен, как назло, оказался роялист, склонный шпионить за революционерами на благо британской короны. Ей это в итоге не слишком помогло, но, подозреваю, именно поэтому Голливуд так и не снял кино про своего великого соотечественника: наш умник выбрал не ту сторону истории.

В общем, в 23 года ему пришлось всё бросать, пока насмерть не повесили, и валить к своим ненаглядным англичанам, вооружившись парочкой рекомендательных писем и нечеловеческим обаянием. Четырех лет в Лондоне Томпсону хватило, чтобы стать замминистра иностранных дел. Напомню, речь про юного беглого американца, человека без роду, племени и денег, который с ноги вдруг вошел во все гостиные высшего света. Уже безо всякой упругой вдовы, сам-сам. Поскольку работы в министерстве ему было мало, неугомонный малый опять взялся за игры с порохом, провел 123 эксперимента за 9 дней и написал свою первую научную работу. «„У́ра-у́ра!” — закричали тут швамбраны все» и сделали его членом Лондонского королевского общества. Казалось бы, живи — не хочу, почивай на лаврах в мармеладе.

«Хренушки», — отозвался Бенджамин, отовсюду уволился и поехал обратно в Америку воевать с мятежными колонистами. Войну ему выиграть не удалось, но зато воевать ужасно понравилось, и Бенни решил податься в солдаты удачи, чтобы заодно наподдать туркам. Но по пути в Вену познакомился с герцогом Баварским и прям на месте сдружился с ним до такой степени, что пришлось бросить военные планы — турки с облегчением выдохнули — и поехать в Баварию, которая без него буквально загибалась.

А кто из вас, дорогие подписчики, знает, сколько лет Гамлету? Не волнуйтесь, это не тест на эрудицию. Просто я продолжаю познавать Шекспира в компании актрисы Сары Спринг.

В перечне действующих лиц полные паспортные данные главного героя, к сожалению, не указаны. Но внимательный читатель или зритель может вычислить его возраст по первой сцене пятого акта. Гуманитарии, выдыхаем: для этого даже калькулятор не потребуется. Достаточно сопоставить ответы могильщика на вопрос о том, сколько лет он работает на кладбище:

1. It was that very day that young Hamlet was born.
2. I have been sexton here, man and boy, thirty years.

То есть могильщик стал могильщиком аккурат в тот самый день, когда Гамлет появился на свет, и занимает этот ответственный пост уже тридцать лет. Значит — что? — правильно, Гамлету тридцатник.

Кстати, если вы не знаете, что такое «sexton», в этом нет ничего зазорного — к тому же я вас сейчас всё равно просвещу. Это такая интересная многофункциональная должность: надо ухаживать за церковным кладбищем, за самой церковью и еще иногда звонить в колокола, если Квазимодо не в настроении. В общем, сторож, завхоз и звонарь в одном флаконе. В русских изданиях весь этот богатый функционал прячут в слово «могильщик» или обтекаемо пишут «я здесь при погосте». Ну а как еще-то?

Но вернемся к принцу датскому. Если вы вдруг помните из курса математики начальной школы, что такое проверочное действие, это очень хорошо: в пьесе оно тоже есть. Указывая на череп Йорика, могильщик сообщает:

[T]his skull has lain in the earth three and twenty years.
Этот череп пролежал в земле двадцать три года.

Выходит, когда умер Йорик, Гамлету было семь лет, что вполне правдоподобно, ибо воспоминания о покойном королевском шуте у него датируются детством: «Он тысячу раз таскал меня на спине». С ответом как будто бы сходится.

Но Шекспир на то и Шекспир. Не всё у него так просто. Дело в том, что пьесы в те времена писались, чтобы их играть, а не читать дома под пледом. А потом у книгопечатников возникла идея публиковать драматические тексты для широкой аудитории. С законами, регулирующими авторское право, на заре издательской деятельности еще было не очень. Права полагалось выкупать, но многие жульничали, поэтому часть произведений «ихнего всего» вышла в пиратских версиях и безо всякого авторского контроля.

Официальное собрание шекспировских текстов, известное как Первое фолио, соратники и сподвижники драматурга подготовили уже после его смерти, так что автор не мог ничего проверить, поменять и запретить. Конечно, ребята очень старались: опирались на сохранившиеся рукописи, отдельные издания, вышедшие при жизни Шекспира (в том числе без его ведома и согласия), и память актеров. Кто вспомнил правильно или украл верный экземпляр — теперь уже не узнать. Но разночтения между версиями есть, и еще какие.

В частности, про Йориков череп в Первом фолио говорится: «a scull hath bin here this dozen yeare», — то есть схоронили его обладателя двенадцать лет назад, а вовсе не двадцать три. Выходит, Гамлету к тому моменту стукнуло уже восемнадцать — вряд ли этот возраст можно считать детским. Впрочем, не исключено, что шут перед смертью успел выйти на пенсию, поэтому воспоминания у принца сохранились исключительно вот такие.

Но и с возрастом самого Гамлета в первой официальной версии есть нюанс. «I haue bin sixeteene heere, man and Boy thirty years», — говорит могильщик. С учетом того, что главным правилом орфографии той благословенной эпохи было «как слышится — так пишется», а пунктуация использовалась исключительно для обозначения пауз, возникла гипотеза, что «sixeteene» — это не «sexton», а «sixteen». И тогда, как нам сообщает Сара Спринг, это могильщику сейчас тридцать, а стаж его работы на кладбище (и, соответственно, возраст Гамлета) — шестнадцать лет. А на момент смерти Йорика было четыре.

Согласитесь, эта версия многое объясняет: и то, что принца зовут «молодым Гамлетом», и то, что он учится в университете. Да и поступки его больше подобают юноше.

Шестнадцать или тридцать, вот вопрос…

У Анастасии Завозовой в «Смысловой 226» вышла такая упоительная статья про «Сумерки», что я просто не могу молчать. Кто не в курсе — считайте, что вы предупреждены.
 
Во-первых, ее фирменные стиль и слог в этот раз особенно пронзительны:
 

«…почему вообще, когда она начала встречаться с холодным как лед вампиром, в ее жизни в принципе ни разу не возникло ни одной женщины, которая сказала бы ей вслед страшным голосом: “Ну смотри, застудишь себе все придатки, потом не жалуйся!”?»

 А во-вторых, это прекрасное вампирически-эмпирическое исследование загадочного культурного феномена: как так получилось, что незамысловатая любовная сага для девочек-подростков уже почти четверть века никуда не девается, а множество куда более литературных произведений безнадежно устарели, канули, и над ними давно сомкнулись волны нашей памяти?
 
Уж как над «Сумерками» потешались в свое время, уж как резвились. Были написаны целые глумливые трактаты на тему того, откуда у вампира эрекция (версий предлагалось много — от снеговиков с морковками и сосульками до роли антифриза в работе поршневых двигателей) и можно ли простить мужику такую мелочь, как каннибализм, если он при этом несметно красив, ослепительно богат, вечно молод и наотмашь влюблен (правильный ответ: еще как!).
 
Я тоже когда-то читала «Сумерки» исключительно из естествоиспытательских соображений — с издевкой на лице и брезгливо оттопырив мизинчик, — потому что это же не литература, а плотный сгусток самых убогих клише и приемов женского романизма. Историй о том, как сказочный принц разглядел в простой девчонке прекрасную жабу душу и давай на ней сразу жениться, человечество к тому моменту успело написать примерно килотонну, и чем вы можете нас удивить. Но Стефани Майер удалось выкрутить эту мэрисьюшность на такой запредельный максимум, что дрогнули девочки самых разных возрастов.
 
На фоне той безусловной любви, которой вампирский мастер спорта полковник Чингачгук одарил девушку без мыслей, меркнет примерно всё, включая сэра Вальтера Скотта с его Прекрасными Дамами. Эдварду Каллену от Беллы вообще ничего не надо, кроме как ее обожать, обонять, защищать, осыпать благами и сталкерски приходить ночью посмотреть на то, как она спит, — причем в буквальном смысле всегда, он же никуда не торопится. Сила его страсти настолько чудовищна, что о сексе не может быть и речи — ведь любимую непременно разорвет в клочья от контакта с неукротимой стихией. Потом Белла, конечно, внесет в его целомудренные планы свои коррективы: если невинная американская школьница задалась целью, то она и вампира в гробу растлит. Но сам-то Эдвард был согласный еще вечность ее боготворить безо всякого взамена и при необходимости расстаться ради нее со своей бессмертной жизнью. Кто от такого откажется? А что парень при этом мертвый, ледяной и кровососущий, так «у всех свои недостатки», знаете ли.
 
Лично меня в самое сердце поразило имя героини. Дело в том, что «Изабеллу Свон» я себе придумала в восемь лет в качестве какого-то принцессиного альтер-эго для игр в воображаемых кринолинах. Письма так подписывала, как сейчас помню, крупным круглым почерком благородной дамы. Красиво-то как, Изабелла Свон! Откуда я этого «свона» взяла, сейчас даже не набреду; видимо, специально в словарь сходила за «лебединым» знанием, потому что английского у меня в те годы в активе не было даже рудиментарно. И каково же было мое потрясение, когда эта самая Изабелла встретила меня на страницах «Сумерек». Получается, ход мысли восьмилетней русской девочки и американской домохозяйки из семьи мормонов при выборе самого нарядного имени полностью совпал. Вот она, сила древних архетипов!
 
В общем, пока мы тут смеялись, наши дочери успели вырасти, и теперь уже они читают эти книги и смотрят кино. Зумерки, простите, открыли для себя «Сумерки», и им нравится!
 
Правы оказались Анастасия Завозова и некто Бутусов, «эта музыка будет вечной». В отличие от мальчика Кая, Эдварду Каллену, похоже, удалось собрать из льдинок нужное слово и неплохо на этом навариться.

Мне никогда не приходило письмо из Хогвартса. Но я точно знаю, что чувствуют маглы, получившие заветный конверт с сургучной печатью. Попав на факультет переводческого мастерства, я никак не могла поверить, что всё это происходит со мной. Каждая пара была окном в новый мир, о существовании которого я даже не подозревала. А вишенкой на торте стал мой первый преподаватель синхрона Сергей Яковлевич Шмаков. Именно у него я впервые поняла, что значит синхронить. И, разумеется, с восторгом согласилась на предложенную им идею для диплома: перевести один и тот же текст синхронно и письменно, а потом сравнить.

Но беды случаются и в Хогвартсе. Буквально через день после нашего разговора Сергея Яковлевича не стало. И тогда я побежала на поклон к Ирине Владимировне Макгонагалл Зубановой, которая, повздыхав, честно призналась, что, кроме нее, больше никто на такую тему меня не возьмет. И, будучи святым человеком, которому для науки не жалко вообще ничего, согласилась меня принять, хотя у нее уже был перебор дипломников. Так не полагалось, поэтому в деканате мне велели было не капризничать, сменить тему и пойти к другому научруку, но я еще немножко порыдала и сказала волшебные слова «дань памяти». Крыть деканату стало нечем.

Дипломницей я оказалась ужасной, сама не ожидала. Всё ждала вдохновения, правильного расположения планет и что оно напишется как-нибудь само. Перевести-то я всё перевела, но в умных словах, необходимых для теоретической части, мозг застревал, как зубы в ириске, а уж считать слоги мне и подавно было лень. Поэтому, когда Ирина Владимировна сама сделала за меня вывод — количество слогов в синхронном переводе тяготеет к количеству слогов в оригинале, — я лишь послушно его записала, не придав ему никакого значения (ну это же и так очевидно, нет?).

И только сейчас, спустя годы, я вдруг задумалась. В кинопереводе, пока уложишь текст под нужное количество слогов, семь потов сойдет. А в синхроне, в условиях стресса, оно как-то само собой тяготеет, куда надо. Конечно, всё равно бывают ситуации, когда докладчик внезапно закончил свою речь, а ты на третьей космической договариваешь ее хвост, пока к трибуне идет следующий оратор. Но в целом мы обычно всё успеваем. Как же это происходит?

Во-первых, мы отжимаем воду. Всякие докладчиковые «э-э-э…», «так, сейчас… нет, подождите…» и «в общем и целом приходится, так сказать, констатировать следующее» идут под нож первыми. Они не добавляют к смыслу ничего, зато создают ненужную суету и — главное — занимают время. В кино такой номер не пройдет — запинания и ничего не значащие заполнители там не просто так, они работают на образ.

Во-вторых, иногда приходится прибегать к обобщению. Если заказчик на высокой скорости протараторил: «Пшеница, рожь, ячмень, овес», — лучше сказать: «Зерновые», — чем, например, просто: «Пшеница». Это будет точнее. И уж всяко лучше, чем не сказать вообще ничего. Ну, а если оратор перечислил: «В июне, июле и августе», — не будет большого греха в том, чтобы заменить пять слов одним: «Летом». Понятно, если речь не о том месте, где в эти месяцы зима или сезон дождей… В кино, впрочем, этот способ тоже может сработать. По-умному называется «генерализация».

Разумеется, и в синхроне, и в кино мы стараемся использовать более короткие и емкие слова и фразы (этот прием уважительно зовут компрессией): скажем, «в ближайшее время» отлично заменяется на «скоро», а «по причине» — на «из-за». Но тут у «киношников» есть преимущество — больше времени на подумать. Синхронист оперирует домашними заготовками и внезапными озарениями. А когда нет ни того ни другого — быстрее шевелит губами. Это, кстати, тоже инструмент, не всегда доступный в кинопереводе: попросить актера ускориться может разве что режиссер, но не переводчик.

Наконец… /воровато оглядываясь/ иногда в синхроне мы выбрасываем то, что не успеваем перевести. Само собой, изо всех сил стараемся передать вообще всё, но, если докладчик быстро-быстро читает по бумажке, которой ни с кем не поделился, — чаще всего потери неизбежны. Только слушателям не говорите!

В американском английском есть довольно распространенное выражение «going postal» (в детективах оно мне, по очевидным причинам, регулярно встречалось), которое означает «взбеситься», «озвереть» и часто используется в контексте трудовой деятельности, но не только. Полезла почитать про его происхождение, а там предыстория — почти как у «амока». Я, если честно, рассчитывала на объяснение вроде истории со шляпником, который когда-то стал в английском языке эталоном безумия из-за производственных рисков: ртуть, использовавшаяся в стародавние времена для изготовления шляп, не способствовала физическому и психическому здоровью исполнителей. Поэтому воображение рисовало мне картины, как американские почтальоны облизывают токсичные марки или едят корпоративные булочки со спорыньей, чтобы потом в приступе сумасшествия набрасываться на окружающий мир с кулаками. Реальность же оказалась несколько печальнее.
 
Все началось в 1986 году, когда почтальон из штата Оклахома настолько разочаровался в своей работе, что принес из дома оружие и расстрелял кучу сослуживцев, положив начало целой серии подобных инцидентов с участием почтовых работников. Проблему пришлось обсуждать на уровне Сената США, который даже организовал специальные слушания на тему насилия среди американских почтовых служащих. В ходе расследования выяснилось, что власти слишком уж переусердствовали с повышением эффективности на почте и под гнетом новых KPI и сверхтребовательного руководства низовое звено начало в буквальном смысле сходить с ума. Массовые расстрелы в Америке, увы, давно не редкость, но у почтовых стрелков была одна характерная особенность: они охотились исключительно на начальство и коллег. Многие специально выбирали для возмездия именно те часы работы отделения, когда там не бывает посетителей, чтобы не зацепить неповинных людей. В качестве мишени их интересовали только ненавистная почта и ее непосредственные представители.
 
Я так увлеклась, что случайно посмотрела про это целый документальный фильм, от которого, мягко говоря, немножечко офигела: коллеги обезумевших почтальонов их оправдывали! Мол, да, убивать нехорошо, мы в целом не одобряем, но вы бы знали, какая скотина был наш босс! У парня просто не оставалось выбора, кроме как расчехлить ствол. Почему не оставалось, я не очень поняла, это всё-таки почтовая, а не рабовладельческая служба, да и экономика США в те годы была на подъеме. Наверное, можно было поискать другую работу, а не расстреливать эту. Но и почтовые коллективы в своем негодовании тоже звучали весьма убедительно, прямым текстом заявляя, что сами были на волосок от похожего решения. Одна милая дама, мать шестерых детей, честно призналась, что в какой-то момент от безысходности даже мысленный план составила, как забаррикадировать выходы, блокировать единственный коридор и добраться до начальства с нарезным приветом. Только шестеро детей ее и остановили. Но не у всех имелся такой весомый тормоз.
 
Население страны тоже растерялось: почтальон всю дорогу был национальным символом порядка и стабильности, от которого все ждали хороших новостей и милой беседы о пустяках, но никак не кровавой бани — и тут вдруг местные письмоноши массово вышли на тропу войны. Естественно, этот феномен начал широко обсуждаться в прессе, которая, собственно, придумала пресловутое выражение — «go postal» — в качестве заголовка одной из статей. Следом появились юмористические скетчи на злобу дня, волну подхватили вездесущие «Симпсоны», и почтальон быстро превратился в символ безумия и ярости, по аналогии с переевшим мухоморов берсерком (выражения «go postal» и «go berserk» в английском вполне синонимичны).
 
В итоге какие-то реформы всё же были проведены, особо ретивых начальников утихомирили, и к началу 2000-х гг. почтовые расстрелы потихоньку сошли на нет, но образ безумного почтальона в языке так и остался. Терри Пратчетт даже роман с таким названием написал: почтовым работникам в этом смысле повезло не меньше, чем шляпникам, о литературном бессмертии которых в свое время позаботился Льюис Кэрролл. Слабое утешение на фоне их реальных бед, но хоть что-то.

У языковой школы Berlitz в свое время были совершенно замечательные рекламные ролики из серии «Improve Your English». В одном из них певец под ритмичную музыку выкрикивал что-то на непристойном, а пожилая благообразная пара весело приплясывала — очевидно, находясь в блаженном неведении относительно смысла слов песни. И тут вдруг выяснилось, что когда-то на их месте была и я сама. И еще куча народу.

Давно, еще при динозаврах, я пела в детском хоре. Хор был отличный: мы много выступали и гастролировали, работали в музыкальном театре и исполняли разнообразные произведения на разнообразных языках. Разумеется, почти никогда толком не понимая, о чем идет речь, — хотя, став постарше, я начала сама переводить тексты со знакомых языков и притаскивать в клювике худруку.

Помимо прочего, числилась у нас в репертуаре серенада Орландо ди Лассо, которая начиналась словами «Matona mia cara…». Увы, по-итальянски я тогда знала разве что «пиццу» и «пиццикато», а уж язык XVI века и подавно не могла разобрать. Ну серенада. Какие у вас большие зубы красивые глаза, сжальтесь надо мною, я парень хоть куда. Что там еще может быть?

Спустя много лет меня вдруг угораздило вспомнить песенку и возжелать разобраться-таки со смыслом поподробнее (не спрашивайте: видимо, средневековой музыкой навеяло). Благо теперь можно найти слова, ноты и записи почти всего.

В процессе выяснилось, что серенаду поет немецкий ландскнехт (ага, вот прямо на четыре голоса), у которого итальянский не родной, и это создает дополнительные сложности для разбора (особенно тем, кто и сам знаком с итальянским недостаточно близко). Но зато добавляет и комический эффект — конечно, для тех, кто способен это понять. Ну или хотя бы нагуглить.

Вот, например, загадочная фраза, которая в переводе звучит так: «Тфоя мне нрафиться, как каплун грекам». Как известно, каплун — это петушок, лишенный мужского достоинства. На мой придирчивый взгляд, комплимент сомнительный. Впрочем, может, средневековые греки пылали к цыплятам-кастратам какой-то особой большой любовью, кто их знает… В интернете вон пишут, что каплун — это вкусно, и у меня нет оснований не верить.

Или еще прекрасное: «Моя принести тебе вальдшнепов — жирных, как почка». Один из переводчиков предположил, что бравый вояка перепутал почки с печенью, и выступил с вариантом «жирных, как фуа-гра». Но что перепутано в оригинале, того не вырубишь топором и в переводе. Почка — и точка!

Однако последний куплет таил в себе особый сюрприз — совершенно незавуалированное описание того, что именно ухажер намерен делать с дамой своего сердца всю ночь. К своему ужасу, узнав истинный смысл слов «mi ficcar tutta notte, urtar come monton», я начала отчетливо различать в мелодии возвратно-поступательные движения, и развидеть это… расслышать… отслышать — елки-палки, даже глагола подходящего в русском не подберу! — теперь нет никакой возможности.

Безусловно, всё вышеперечисленное отлично вписывается в образ немецкого сантехника пехотинца, но ведь это произведение чаще всего исполняет детский хор (ладно, иногда женский). Неужели никто не замечает «невидимую гориллу»?

В поисках ответа на этот вопрос я наткнулась на испанский перевод — вполне пристойный, в нем кавалер ночью намеревался девушку танцевать. Так я узнала, что сомнительные слова в хулиганском мадригале Лассо иногда заменяют на более добропорядочные. Но остановиться уже не могла и разрыла самый древний культурный слой в самом нижнем ящике старого шкафа. Там нашлись ноты, оставшиеся от золотого детства. И в них ломаным итальянским по затертой бумажной поверхности было четко напечатано неприличное. А рядышком располагался русский перевод:

Зато твой друг рабочий,
А не пустой долдон.
Не может он полночи
Глядеть на твой балкон!

Пятиминутка бесполезной информации для самых маленьких. Как отличить шотландский виски от американского и ирландского, не пригубив? Сколько тут вообще людей, способных различить их путем дегустации — и не подглядывая в этикетку? Меня сразу вычеркиваем, вискарь я в своей жизни пила давно и только с колой, потому что невкусно же. За что, кстати, однажды чуть не подверглась обструкции, переходящей в публичную флагелляцию: я щедро разбавила колой какой-то коллекционный односолодовый нектар богов на глазах у группы его мужских почитателей, и они натурально впали в истерику. «Не делайте из еды культа», — утешала я их голосом Остапа Бендера, но эти люди были безутешны. С тех пор виски мне больше не наливают, зато у меня появилось трое детей. Возможно, эти события как-то связаны.

Так вот, лишенцам вроде меня на помощь приходит орфография. Слово «виски» в английском языке не просто так пишется то с буквой «e», то без нее: это не баг, а фича! Если видим «whisky», то по правилам речь идет про шотландский или канадский продукт, а вот если «whiskey», то про виски, произведенный в Ирландии или США. Примерно как в старом дурацком анекдоте: «Как отличить зайца от зайчихи? — Бросить на землю. Если побежаЛ, то заяц. А если побежаЛА, то зайчиха».

Многовато дихотомии в этом напитке, вот что я вам скажу. В русском языке у него официально целых два рода: хочешь пей шотландское виски, а если не хочешь — то вот тебе шотландский. (Зато шотландский пони — всегда мальчик, даже когда девочка… О русский язык, тебе неведомы ни пощада, ни формальная логика!) А в английском — два варианта написания и тоже не в простоте.

Вспомнилось вдруг, как когда-то давно, во времена шапок с ушами, когда в дикой природе еще можно было встретить живой телевизор, мне попалась передача про шотландские вискокурни и их хозяев — малюток-вискиваров. Один из таких «малюток», широкоплечий и краснолицый скотиш непонятного возраста — ему легко можно было дать от 30 до 70 лет, с этими бессмертными пьющими горцами так сразу не разберешь, — долго и сладострастно рассказывал про нюансы зельеварения и многовековую историю своего затерянного в горах предприятия. А потом внезапно подытожил: «Знаете, наш виски — поразительный напиток. У него есть чудесное свойство: если я хотя бы пару дней его не пью, мне прям не по себе становится, будто очень сильно чего-то не хватает. А стоит выпить — сразу опять хорошо!». И руками так широко растопырился, чтобы показать, насколько ему хорошо с вискарем внутри. У оператора аж камеру слегка повело от этого признания, но профессионализм всё же взял верх.

Надеюсь, члены съемочной группы не раскрыли мужику секрет его чудесного напитка и удивительной тяги к нему и он продолжил утопать в блаженном хмельном неведении. «Вереск звенел над ними, в море катились валы…»


Перевод картинки:
От морковки видишь лучше, а от виски ­— вдвойне!

УПД (обновленный и улучшенный вариант перевода от АннПалны):
Морковь влияет на зрение качественно, а виски — количественно.

Вам когда-нибудь в детстве мама говорила: «Не торчи в окне!», «Не пялься наружу!»? Это я к девушкам обращаюсь. В книжках такие сцены тоже приходилось не раз встречать, когда кто-то из старших делает благородным барышням замечание, мол, не торчите у окна, сударыня, как глупая служанка, ничего там нет интересного. Так вот! Оказывается, это всё неспроста и имеет историческую подоплеку. А ноги у явления растут из европейского 18-го века, который одни называют Галантным, а другие — эпохой расцвета проституции и разврата. Продолжение здесь.

Спасибо автору блога за разгадку: я тоже в детстве задавалась вопросом, почему юных книжных героинь так настойчиво отгоняли от окон, будто на них оттуда дракон охотится. Как оказалось, правильно делали, что отгоняли. У всего есть своя логика, просто ее надо знать.

Обращаюсь к любителям живописи и прочего разного искусства: вот здесь Гонзаговна про всё это подробно пишет, и низкий ей поклон за труды. Вот вы знали, например, что на Тайване заключенные перевоспитываются путем отпечатывания рыбы на бумаге? Это не изощренные восточные пытки, между прочим, а, цитирую, «традиционная японская техника перенесения изображений — “гётаку”».

Или вот история про греческого Бэнкси с мегаломанией — в отличие от своего британского коллеги, он специализируется на гигантских муралах, чтобы его уж точно заметили. И его заметили!

Или из какого сора вырос один из главных хитов Dire Straits, благодаря которому на группу впервые всерьез обратили внимание. Очередная маленькая случайность, решившая судьбу.

Или почему «Галантный век» и вообще слово «галантность» изначально имели несколько иной смысл, чем мы в них вкладываем сегодня. Я вот не знала, честно признаюсь, даром что франкофон и франкофил.

В общем, здесь еще много всего, любознательные найдут, чем поживиться. Я лично пошла дальше искать.

Когда саксы пришли сюда и поинтересовались у валлийцев, как называется этот холм, те ответили «pen», что по-валлийски и означало «холм». Саксы добавили к нему слово «tor» — «холм» на древнесаксонском — и получили «Torpen» («холм холм»).
 
За ними пришли норманны, и вся история повторилась, только теперь в названии появился «холм» еще и на древнескандинавском — «Haugr», — и местечко стало именоваться «Torpen Haugr» («холм холм холм»).
 
Ну а потом свой вклад внесли англичане, которые прозвали этот холм «Torpenhow Hill» («холм холм холм холм»).
 
Язык — офигенная штука.
 
У нас недавно подписчица — спасибо ей, до сих пор радуемся — приносила дивный мем про медведя, который примерно по такому же принципу стал «медведь медведь медведь». (Кто пропустил, выложу в первом комментарии, любуйтесь). Мне кажется, этот холм ему очень подошел бы для зимовки: он там полностью разместится, и еще местечко останется на случай, если еще раз повысят в звании. А летом, схуднув после зимы, этот кубический товарищ может ездить восстанавливаться в Баден-Баден. Повторение — мать учения и долгое эхо друг друга, нам еще в школе рассказывали.

Может, вы и так знаете, но вдруг, как и я, сделаете для себя открытие?

Читаю в книжке, как хоронят молодую женщину. Ее бывший бойфренд, прикованный к больничной койке, диктует письмо, которое просит положить ей в гроб. Его преемник, не желая отставать, тоже сочиняет послание на тот свет. «Это гроб, а не почтовый ящик!» — злится родственница усопшей. Ей вторит муж:

We should’ve checked his pockets for bloody onions.

Надо было глянуть, может, у него еще и лук в карманах.

Лук?!

Сначала я подумала, что чего-то не знаю про слово «onion». Но словарь ничего нового не сообщил. Потом меня осенило: наверное, луковицы нужны для изображения скорби — хоть слезинку выдавить у могилы возлюбленной.

Но оказалось, что лук клали в гробницы древние египтяне. Не для того, чтобы умершим было чем закусить, а потому, что в его кольцах они видели символ цикличности жизни и смерти. Луковицы размещали в глазницах мумий — чтобы помочь ушедшим в загробной жизни и заодно отогнать злых духов. Что-то, а отпугивать лук умеет!

Не претендуя на звание шекспироведа или даже шекспиролюба, с некоторых пор я готова причислиться к шекспиро-осторожно-интересующимся. Обзавелась вот пухлыми «Трагедиями» в переводе Пастернака, хоть и не могу с уверенностью сказать, чтó именно подтолкнуло меня к покупке — Шекспир, Пастернак, желание сойти за умную или шоколадный переплет с золочеными уголками. Как бы то ни было, я гордилась покупкой достаточно громко, чтобы услышали всесильные алгоритмы и у меня в ленте стали вылезать рилсы американской актрисы Сары Спринг, которая «поясняет за Шекспира».

От нее я и узнала, что великий драматург всем другим размерам предпочитал пятый пятистопный ямб. Кто забыл, что это такое, вот вам несколько примеров.
«Роняет лес багряный свой убор».
«Под звуки нестареющего вальса…»
«Волчица ты, тебя я презираю!»
«Как! жив еще Курилка-журналист?»

Было бы несправедливо не процитировать и самого Шекспира в переводе на русский: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» В общем, вы поняли.

Но однажды король трагедии изменил пятистопному ямбу с пятистопным же хореем. И вовсе не потому, что не вписался в ритм, а по очень уважительной причине. Это случилось в коротком монологе убитого горем короля Лира, потерявшего любимую дочь:

And my poor fool is hanged. No, no, no life!
Why should a dog, a horse, a rat have life
And thou no breath at all? O thou'lt come no more,
Never, never, never, never, never.

По Сариным словам, ямб подобен биению сердца: па-дáм-па-дáм-па-дáм… А резкий переход на хорей (Бóже мóй!) заставляет слушателя (или читателя — при условии, что он читает вслух) физически почувствовать сбой сердечного ритма и разделить с беднягой королем его страдание. Такой вот эффект 5D, изобретенный полтысячелетия назад. Со мной, во всяком случае, сработало. Ну и, судя по всему, с Сарой тоже — она называет эту строку одной из своих любимых, а с учетом количества порожденных Шекспиром строк это весомая похвала.

Разумеется, я тут же полезла посмотреть, во что превратилась эта строчка в шляпе волшебника у Пастернака (надо же как-то оправдывать инвестиции в бумажную толстую книгу — место в небольшом книжном шкафу не так уж легко отработать). К моему разочарованию, у Бориса Леонидовича сработал рефлекс улучшайзинга, и ритм он подровнял обратно:

Бедняжку удавили! Нет, не дышит!
Коню, собаке, крысе можно жить,
Но не тебе. Тебя навек не стало.
Навéк, навéк, навéк, навéк, навéк!

Не в силах совладать с ОКР, по тому же пути пошли Михаил Кузмин, Осия Сорока, Андрей Чернов. А Григорий Кружков и вовсе ушел от навязчивого повтора:

Ты не вернешься. Никогда, вовеки.

Зато в переводах Александра Дружинина и Татьяны Щепкиной-Куперник сбой имеется:

Никогдá, никогдá, никогдá!

Вот только вместо пятистопного хорея вышел вовсе даже анапест. Да, я зануда, но дело не в этом. А в том, что переход с ямба на хорей для меня ощущается как удар в солнечное сплетение (шлú мы, шлú и шлú — бáц! и всё), а вот с ямба на анапест — как замедление (шлú мы, шлú и шлú — а потóм суп с котóм). Возможно, это тоже оправданно — напомню, спустя три строчки король умирает, да не от вражьего кинжала, а сам по себе, от горя. Но, поскольку в последних в своей жизни строках он возвращается к каноническому ямбу, мне кажется более правдоподобным, что он не медленно угас, а кое-как оправился после первого сбоя ритма, но второго не пережил (да простят меня медики и поэты за такое вольное описание смерти от сердечной недостаточности).

Я не спорю — переводить Шекспира нелегко. Ощупывая интернет в поисках варианта, который бы меня удовлетворил, я наткнулась на статью о переводе его творческого наследия, опубликованную на сайте бюро переводов. Так вот, там прямо на первой странице русским по белому честно написано: «Это сложнее, чем это».

Ей-богу, впору писать статью о трудностях перевода статей о переводе шекспировских текстов. Но пока ограничусь своей любительской версией упомянутого четверостишия:

Повесили бедняжку! Отчего
Собака, лошадь, крыса могут жить —
Ты ж бездыханная лежать должна
Вéчно, вéчно, вéчно, вéчно, вéчно?

Я тут, извините, опять с битлами. У сэра Пола вышло свеженькое интервью с некоей звездой британского ютьюберства, что бы это ни значило. Девица ему годится ровнехонько во внучки — не слишком достижение, учитывая возраст прекрасного Пола, — но это нисколько не мешает ей троллить национальное достояние безо всякого трепета перед его заслугами. Достояние, впрочем, охотно и с оттяжкой подначивает деву в ответ. (Чтоб у всех так мозги работали в 84 года, завистливо заметим мы в скобочках. Или хотя бы просто имелись.)
 
При этом оба настолько британцы, насколько это вообще физически возможно. Вежливая издевка и саркастический абсурд под видом простого диалога — мой любимый жанр.
 
Амелия: А какие ништяки вам полагаются за рыцарское звание?
Пол, благодушно: Да не так чтоб много. Если получаешь статус почетного гражданина города, то тебе дают право провести стадо овец через городской центр.
Амелия: У вас есть такой статус?
Пол: Да, я почетный гражданин Ливерпуля.
Амелия, с хитрым прищуром: А овцы на ферме у вас есть?
Пол, еще более благодушно: И овцы на ферме у меня есть.
Амелия, пузырясь от восторга: Так это, получается, технически вы можете взять своих овец и выгулять их прям в центре Ливерпуля?
Пол (само овечье смирение): Да, думаю, часть из них для этой цели подошла бы.
Амелия, явно предвкушая Маккартни и его отару посреди Пенни-лейн: Я уверена, вам непременно надо это сделать. Ну то есть — а почему нет?
Пол, с доброй улыбкой: Может быть, потому, что оно мне на фиг не сдалось?
Амелия, сдуваясь: А. Ну да.
 
Люблю нимагу просто. Милый дедушка Константин Макарыч и его бестолковый внучок. В нашем случае внучка, но это неважно.
 
Кстати, хозяйке на заметку. Обеды становятся вкуснее, если готовить их реже. В оригинале сэр Пол, отвергая прогулку по Ливерпулю в компании овец, говорит: «Maybe ‘cause I can’t be bothered?» Если хочется сказать, что «мне лень/неохота/на фиг не уперлось что-то делать» на британском английском, то это вот оно. Не самая очевидная конструкция, прямо скажем, если ты не осваивал инглиш ин Ландан, зе кэпитал оф Грейт Британ.
 
*Если кому-то вдруг показалось, что на самом деле Пол просил его не беспокоить, то это просто показалось.
 
Впрочем, барышня отыгралась в другом раунде, застыдив достояние за то, что он произносит слово «vitamins» на американский манер, через «ай» — «вайтаминз», — а не «витаминз», как полагается подданным британской короны. А заодно и за сам факт упоминания витаминов. Если я правильно поняла ее логику, то это скучно и, кажется, стыдно. Суровые правила британского этикета не только лишь для всех.  
 
Под конец она похвалила Маккартни за намерение и впредь писать песни, тем более что у него «это довольно неплохо получается». (А мог бы переквалифицироваться в управдомы, но нет, он упорный.)
 
— Ну да, — признал Пол. — Я в целом ничего. Парочка удачных вещей у меня, пожалуй, есть.
— Да, парочка и впрямь норм, — великодушно отозвалась его визави, и они расстались, чрезвычайно довольные друг другом — и особенно собой.
 
Британское искусство understatement во всем его великолепии. То есть я хотела сказать: немного заметно, если приглядеться, но это не точно.

Мы очень любим этот мем на картинке, но странною любовью. Кто русские аббревиатуры на языки мира переводил, тот знает, как много в этом звуке, вернее, во всех этих звуках, преимущественно шипящих и сипящих, и слилось, и отозвалось, и с ветром в поле повенчалось.

В идеальном же мире как должно быть? Так, как нас учили в институте. Переводим не слова, а смыслы. То есть видишь какое-нибудь «БФ ФГУП ГНП РКЦ» — не теряйся, вынимай из него суть и излагай ее в двух-трех словах на языке супостата, чтобы тот понял, с кем имеет дело. Остальную орнаментальность оставляем за кадром, примерно как Траволта выше предлагает.

Да, но нет. Вернее, иногда переводчику улыбается удача, этот финт удается провернуть, и тогда все танцуют и ликуют, но чаще всего ФГУП ЁКЛПН ЁПРСТ, желающий перевод имени себя, настолько дорожит гирляндами букв и мириадами сущностей, что настаивает на детальной передаче их всех без потерь и сокращений. Особенно если так велит английская версия фгуповых уставных документов (иногда и такое имеется). И тогда на свет родятся совершенно монструозные вереницы нанизанных друг на друга английских слов, украсивить которые не представляется ни малейшей возможности. Зачем? За что?..

Если это очень юридический документ, где всё в принципе немножко квадратно-гнездовое, то примириться с несчастьем худо-бедно, но можно. (Про боль перевода всяких наименований мы уже писали тут). А вот если мы имеем дело с обычным информационным письмом или презентацией, то становится физически больно. Посреди нормального английского текста вдруг расцветают порождения инфернального разума, и выкорчевать их оттуда не моги.

Сильнее всех в таких случаях страдает наш штатный бритиш, который вынужден это переводить или редактировать, истязая родной язык и мозгового слизня. Единственное утешение состоит в том, что в качестве защитной реакции он начинает метать саркастические комментарии, как рыба икру, а юмор у него самый что ни на есть британский, чем мы беззастенчиво пользуемся в корыстных целях — ради собственного развлечения.

Кстати, информация для размышления и содрогания. Если верить источникам, то самая длинная аббревиатура на русском языке: НИИОМТПЛАБОПАРМБЕТЖЕЛБЕТРАБСБОРМОНИМОНКОНОТДТЕХСТРОМОНТ (56 букв). Расшифровывается как «Научно-исследовательская лаборатория операций по армированию бетона и железобетонных работ по сооружению сборно-монолитных и монолитных конструкций отдела технологии строительно-монтажного управления Академии строительства и архитектуры СССР».

Надо будет бритишу в следующий раз показать, когда опять жаловаться начнет. Редкий переводчик долетит до середины такого сокращения, как писал в своих трудах ув. Гоголь. Про него наш британский зловред, кстати, тоже как-то высказался:

Unfortunately, I never got to the end of Dead Souls (well, neither did Gogol, but I didn’t get as far as he did!).

К сожалению, я так и не добрался до конца «Мертвых душ» (Гоголь, впрочем, тоже, но я сдался раньше!).

Редактировала давеча перевод закадрового текста для экскурсии, а внутри — кусок пролога к «Руслану и Людмиле», про Лукоморье и кота. В переводе ему соответствовали шесть строчек, явно срифмованных непосильным трудом и напрочь лишенных ритма, и отчаянное примечание на полях: «Я не поэт!»

Я тоже не поэт (ладно, было пару раз). Но знаю социально одобряемый способ управляться с классикой — найти изданный перевод и дать сноску.

Первый вариант был сделан носителем английского и снабжен разрешением использовать его… в некоммерческих целях. А экскурсия-то платная! Второй, изданный 40 лет назад, переводила наша соотечественница, и он был чудо как хорош. Но коллега скептически заметил:

— Это же аудиозапись, сноска отпадает.

Ладно, наверняка есть старый перевод, без копирайта. Но даже поверх выловленного в пучине интернета текста начала ХХ века красовалось примечание: «(С) 2005».

Пришлось расчехлить перо и добавить нашему переводу немного ритма. Показать, что вышло, не могу — авторское право передано заказчику🤷‍♀

Мы — ладно, в основном я — в последнее время так часто вспоминали Даррелла, что захотелось снова войти в ту же реку, а заодно почитать его наконец на английском. В пору далекой юности великий зверовед и свет очей моих был доступен только в переводе: оригинал мне тогда не удалось бы ни достать, ни понять. Впрочем, Дарреллу повезло, над ним трудились еще мастера старой школы, которые настолько бережно обошлись с доставшимся им сокровищем, что их перевод не стал препятствием для нашей любви.
 
У старины Джерри в числе прочего была пара уморительных рассказов про барышню Урсулу — кармическую сестру нашего Оськи из «Кондуита и Швамбрании»: она сводила с ума окружающих тем, что постоянно путала слова и упорно отказывалась это признавать. По-умному такое явление называется «малапропизм» — когда человек заменяет одно слово другим, которое звучит похоже, а означает совершенно иное, и при этом страшно доволен собой.
 
В таких ситуациях несладко приходится даже самому маститому переводчику, потому что кучу всего ему надо переизобретать заново, да еще чтобы на выходе получилось смешно. Очевидно, что те слова, которые созвучны по-английски, в русском языке и произносятся, и выглядят иначе: из них каши уже не сваришь, будь любезен придумывай свое.
 
Вот в Урсулу-то я и полезла, чтобы выяснить уже, чтó на самом деле хотел сказать автор. И в одном месте прям вьетнамским флэшбеком накрыло: сразу разблокировалось воспоминание, как я еще в детстве царапалась об странноватый диалог Джерри и Урсулы, который явно задумывался как забавный, но при переложении на русский что-то пошло не так.
 
Джерри и Урсула, сказочно красивая и столь же эксцентричная барышня-аристократка, отправляются на первое свидание в ресторан, где эфемерное создание во всеуслышание требует от кавалера купить газету, потому что ей срочно понадобилось в туалет. Джерри, пытаясь утихомирить подругу, на которую уже во все глаза таращится чопорная английская публика, торжественно обещает ей наличие туалетной бумаги в местном ватерклозете. Мол, это приличное заведение, и без газеты справишься. Урсула столь же громогласно уточняет, что туалетная бумага ей не подойдет: слишком тонкая и не годится, чтобы постелить ее на сиденье.
 
И дальше, собственно, искомое.
Оригинал:
“I never sit on the seat,” she said. “Because I knew a girl once who sat on a loo seat and got acme.”
“Don’t you mean acne?” I asked, confused.
“No, no!” she said impatiently. “Acme. You come out all over in the most hideous red spots.
 
Перевод:
— Ну да. Я никогда не сажусь прямо на сиденье. Потому что одна моя знакомая, посидев вот так, схватила скарабея.
— Ты хочешь сказать — скарлатину?
— Да нет же, нет! — нетерпеливо возразила она. — Скарабея. Вся так и пошла отвратительными красными пятнами.
 
Если по-английски получилось смешно («acme» означает «высшая точка», «кульминация», а «acne» — «прыщи»), то в русском переводе — not so much. И скарабей со скарлатиной не до смешения созвучны, и подхватить скарлатину таким образом затруднительно: это заболевание передается преимущественно воздушно-капельным путем. Чтоб добиться такого впечатляющего результата, надо как-то уж очень постараться.
 
Мне кажется, можно было попробовать что-то типа:
 
— …одна моя знакомая, посидев вот так, вся покрылась выпью.
— Ты хочешь сказать — сыпью?
 
«Выпь» и «сыпь» различаются одной буквой, и «выпь» — это точно смешно. Правда, так мы попадаем в ту же ловушку, что и автор изначального перевода. Потому что, когда Урсула, размахивая газетой, удаляется в туалет, Джерри ей вдогонку думает: «I wondered if any one of her numerous boyfriends had ever described her as the acne of perfection», — то есть кто же из ее бесчисленных ухажеров называл ее «верхом совершенства»?
 
А в переводе оно вынужденно превращается вот в такое:
«Интересно, — спросил я себя, — от кого из своих друзей могла она слышать слово „скарабей“ и по какому поводу?»
 
Из скарабея, равно как и из выпи, никакого совершенства не выкружишь, увы. Но можно попробовать пойти другим путем.
 
— …одна моя знакомая посидела вот так и получила апофеоз.
— Ты хочешь сказать — «аскаридоз»?

Всем окружающим я уже проела плешь, теперь ваш черед, запасайтесь париками. Пересматривала я, значит, сериал про Пуаро, а интернет возьми да и подкинь мне фильм о фильме, а внутри, конечно, интервью с Дэвидом Суше, ибо с кем как не с ним. Тут надо заметить, что человек я темный и до этого видела и слышала товарища Суше исключительно в образе бельгийского сыщика. Зато читала, как он занимался с преподавателем, чтобы испортить свой английский прононс и сделать его более французским бельгийским. А то ведь еще раньше я была вообще совсем темная и наивно полагала, что, судя по фамилии, он и есть француз бельгиец и именно поэтому у него так хорошо получается плохо говорить по-английски. Но нет, он вполне себе британский бритиш, а акцент — плод кропотливого труда.

Так вот, появляется в кадре Суше в своем натуральном виде — и вдруг как начнет вещать бархатным баритоном! Совсем не так, как разговаривает его герой. Я вообще страсть как люблю низкие мужские голоса, но тут прямо расстроилась: выходит, вранье это всё про занятия, а его просто озвучил какой-нибудь бельгийский артист? К счастью, расстроилась не настолько, чтобы выключить, и дослушала до того места, где Суше рассказывает, что у Пуаро вся жизнь происходит в голове, а тело максимально скованно и выключено из процесса, поэтому он семенит и держит руки по швам, а в голосе совершенно отсутствует грудной регистр.

На этой самой фразе тембр у актера начинает меняться и вуаля! — вместо баритона вдруг звучит привычный тенорок усатого детектива. Клянусь, я мотала этот кусок интервью туда-сюда раз двадцать и завороженно внимала превращению Суше в Пуаро. Конечно, исказить голос не так уж трудно, но прийти к этому через работу над образом и сохранить чужой тембр на протяжении всех 13 сезонов — для меня натурально волшебство.

Впрочем, это далеко не единственный такой случай: у Стивена Фрая в аудиокнигах про Гарри Поттера был свой голос для каждого из персонажей, и во всех книгах он звучал единообразно, даже если встречался только пару раз. Кстати, Фрай, конечно, тоже давал интервью, в котором поделился впечатлениями об этой работе. Ему почему-то не давалась простая фраза «pocketed it» («положил ее в карман») — вместо «покетэтыт» выходило то «покетыт», то «покетэтэтыт», в общем, сплошной кошмар. Дошло до того, что он позвонил автору и слезно попросил придумать какое-нибудь другое место для хранения волшебной палочки и прочих нужных вещей. Но Роулинг была непреклонна: актер убежден, что во все последующие книги она специально понавставляла эту фразу везде, где могла, чтобы ему досадить.

Возвращаясь к папаше Пуаро: что из всего этого тембрально-орфоэпического богачества получили русскоговорящие зрители? Правильно, ничего. В русской версии сыщик разговаривает приятным низким голосом без следа акцента. Впрочем, как я уже не раз писала, этому сериалу вообще не повезло с адаптацией на русский язык — ошибок в переводе там что грибов после дождя. Куда уж еще к озвучке докапываться.

Я бы, наверное, и не докапывалась, если бы меня уже несколько лет не грызло недоумение: почему нынче практически любой переводной фильм можно угадать «с пяти нот» по неестественным интонациям артистов? И ведь не то чтобы так было всегда. Папанов в одном из интервью рассказывал о своих творческих поисках речевого образа зубной щетки (щетка ему, кстати, так и не удалась, зато из него вышел отличный детский горшок). Щетки, Карл! Так почему же теперь каждый считает своим долгом читать абсолютно любой текст с придыханием, фальшивым оптимизмом и интонациями бензопилы?

Всякий раз, когда я завожу эту пламенную речь, находятся люди, которые устало говорят, мол, ну зачем ты кипятишься? Смысл же понятен. Ну даже если исказили, на сюжет это не влияет. Но я всё-таки убеждена, что сюжет — это не главное. Иначе зачем бы по сто тыщ раз ставить, скажем, Шекспира? Искусство — это не что, это как. А при нынешнем подходе к переводу получателям достается в лучшем случае информация. Искусство проходит мимо…