Syllabus Errorum

Язык как субститут Бытия

Не увлеклись ли мы Языком и Словом так сильно, что в конце концов потеряли из виду то, что с таким трудом отвоевывали, — Бытие?

Не стал ли наш Дом Бытия — Тюрьмой? Не захлопнулась ли железная решетка за нашими спинами, едва мы успели проникнуть сюда?

Быть может, мы ошиблись, придав такое значение Логосу?

И что мы видим теперь? Разве не стал он нашей тюрьмой? Разве не заменил он собой наше Бытие? Не обрушился ли он на голову Бытия, для которого служил некогда домом, и не погреб ли его под собой, превратившись в его клетку? Не заточено ли Бытие в Слове? Больше того, не сожрало ли Слово наше Бытие изнутри, надев на себя его маску?

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Анонимность и величие

Плохонькие писатели так часто говорят, что не стали бы писать, если б могли, что это уже стало общим местом в устах любого графомана.

Пусть лучше они ответят себе на вопрос: стали бы они писать, если б их имя навеки осталось неизвестным, если б они добровольно согласились на забвение? Едва ли хоть кто-нибудь из этих чванливых писателишек согласится на этот поступок, столь обыкновенный для поэта тысячу лет назад.

Действительно не может не писать лишь тот, кто готов отречься от своего имени ради произведения. Тогда действительно можно сказать, что оно было вложено автору в сердце, а не родилось из его глупой, посредственной головы.

Так рождается эпос и трагедия, поистине великие жанры литературы, — но так не родился еще ни один роман, написанный литератором.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Мы и они

В истории человечества вечно существуют два лагеря, два полюса — «мы» и «они».

Мы — люди духа, пассионарии, движущие историю, сеятели и деятели.

Они — почва, на которой всходят брошенные нами, сеятелями, семена.

Мы относимся к ним с легкой брезгливостью, как к грязи, но тем не менее используем их: ведь сущность человека духа как раз и заключается во властвовании над бездушной материей.

Они — ненавидят и боятся нас, но тем не менее впрягаются в наше ярмо и ковыряются в грязи, добывая нам золото и пурпур: ведь сущность глины в том и заключается, чтоб в умелой руке творца обратиться в нечто прекрасное, стройное, гармоничное.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Музеи

Едва ли найдется хоть что-то более отвратительное, чем музеи. Мне противны люди, которые забредают в музей «окультуриться» сразу после плотного обеда в ресторане.

Музеи в изобилии плодятся там, где уже давным-давно потух творческий огонь. И что самое гадкое: весь мир превращается в один огромный музей. Само творчество превращается в музей.

Думаю, совсем скоро любому художнику или поэту, едва-едва вступившему на свое поприще, уже потребуется свой собственный прижизненный музей.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Любовь — воистину великая вещь: даже какую-нибудь банальность она наречет невероятными именами: «единение душ», «обмен энергией», «священный акт», «la petite mort» и т.д.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

О традиции

(Из дневника отшельника)

Здесь, на Кавказе, я чувствую живую связь с теми, кто общался с Вечностью до меня. Пейзажи здесь ровно те же, что и столетия назад, когда страдающего от ревматизмов Лермонтова привезли на воды, где он поправился всего за месяц. Вот я поднимаюсь по Железной, и где-то здесь, может, не по этой тропе, но уж точно по этому склону, шел и Лев Толстой, сочинявший тут своих «Казаков». Нигде я не чувствовал поддерживающую тень классиков, как тут, на Кавказе, — ни в Москве, ни в Петербурге, где на местах былых страданий великих людей создали мертвые музеи, в которые ходят зевающие обыватели.

Я никогда не любил музеи: они для меня слишком стерильные. Одно дело — стоять перед настоящим ядерным взрывом, наблюдая его и с горечью осознавая, что грибок будет повыше большого пальца вытянутой руки, — и совсем другое — смотреть на изображение этого взрыва, да к тому же на черно-белое, некачественное.

В этом смысле Кавказ никогда не был для меня музеем, как для большинства других людей. Напротив, здесь я чувствую живую связь с моими предшественниками. Только тут я, так сказать, научился слышать зов Вечности, с которой обручился вскоре после того, как надежды мои на земной брак рассыпались в прах.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

О писателях

Писательство — это не работа и не профессия, а подлинное мучение.

Писать может и имеет право лишь тот, к кому его жестокий гений приступает с ножом у горла, — тот, через кого говорит Другое, само Слово, извергающее свои смыслы, как личинки.

Разве это относится хоть к одному из «литераторов», о которых я уже говорил прежде, что они лишь примеряют маски подлинных писателей, таковыми вовсе не являясь?

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Wolke и Via Umbrae

Поскольку Dasein, как я уже говорил, есть Wolke, заслоняющее собой свет бытия, то любой вопрос оно необходимо рассматривает не в свете, а в тени.

Dasein осеняет бытие, загораживает его, отбрасывая свою тень на все сущее.

Эпистемология Dasein есть теневая, темная эпистемология, и познание человека всегда стремится не к высветлению истины, но к затемнению, к сокрытию, к Verborgenheit.

Слова — это инструмент теневого познания. Человек в этом смысле всегда — слуга сокрытия, слуга заблуждения, блуждающие облако, Wolke, переносящее свою тень с места на место и затемняющее под собой целые области, огромные Gegende.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Возниженное

Пару дней назад я вернулся из небольшой поездки на Домбай. Цель моя была хоть на некоторое время перекрыть словесный и мыслительный клапан; мне хотелось просто помолчать — не только языком не шевелить, но в первую очередь ни о чем не думать.

О подъеме на Мусса-Ачитару я вкратце уже писал; об остальных моих походах и говорить нечего: по правде говоря, заткнуть мысли мне во многом действительно удалось, и вспомнить хоть что-либо, кроме зрительных образов, у меня не получается. В этом, впрочем, и нужды нет.

Однако сам поселок произвел на меня некоторое впечатление, о котором можно сказать пару слов.

Уж не знаю, может ли быть хоть что-нибудь более негостеприимным, чем поселок Домбай? Кругом — теснота, толпы толкающихся обывателей и нескончаемая стройка. Из окна выглянешь — и сразу же, едва опустив взгляд с гор, увидишь строительную площадку. На всех экотропах понатыканы КПП с злющими кавказцами. На каждом же шагу на этих тропах — таблички с запретами того, сего, пятого и десятого. И, разумеется, с предупреждениями о том, что на каждом шагу вас может сожрать медведь. Не дай Бог выйдешь на тропу на рассвете — весь путь будешь чувствовать себя законченным преступником: ведь на каждом шагу тебе будут грозить административной ответственностью, штрафами и смертью на леднике или под завалом камней.

И, однако же, именно в этом невыразимая прелесть Домбая — места, где ты почти физически ощущаешь, что проваливаешься. Горы здесь обступают человека, угрожают ему, чуть ли не сдавливают его. Некоторые люди боятся высоты, — но здесь наступает иной страх, страх низины. Голова идет кругом от ощущения небезопасности.

В этом месте не должно быть ничего гостеприимного; никакого радушия, никакой теплоты.

И мне вспомнилось, что говорил Кант о красоте гор; он писал о том, что переживание возвышенного как одной из сторон эстетического восприятия (параллельно переживанию прекрасного) необходимо предполагает безопасность наблюдателя.

Возвышенное, по Канту, — это когда мы, стоя в безопасной гавани, наблюдаем за жестокой морской бурей, бушующей далеко-далеко, у самой линии горизонта.

В этом смысле Домбай, да и вообще Кавказский горный хребет, учит нас переживанию возниженного — эстетического восприятия, сопряженного с ощущением негостеприимности и тотальной небезопасности.

Размышления о возниженном занимали меня не один вечер, проведенный в поселке. Созерцание домбайских гор вызвало у меня обратный предполагаемому классической эстетикой эффект. Я чувствовал себя в небезопасности, пребывание там причиняло мне определенный дискомфорт. И все-таки это было частью эстетического переживания — не возвышенного, по Канту, но — возниженного.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Сломанный мир

Призраки прошлого больше не тревожат меня. Нет больше того мира, в котором они имели бы для меня хоть какое-нибудь значение.

Сидя у окна и глядя на уходящую ввысь гору, на водопад вдалеке и на чистое, голубое небо, распростершееся над всем этим великолепием, я вспоминал об этом прошлом, — о том, каким некогда был мой мир, — и размышлял о том, каким он стал теперь.

Мир в моих глазах стал сломанным. Может, это просто сломались мои глаза? Может, мир остался тем же, каким всегда и был?

Однако в моих глазах в этом мире всюду — трещины, разломы и дыры.

В моем прежнем, целом, мире духовное всегда стояло несравненно выше материального. В этом же мире, напротив, материальное стоит выше духовного.

Если б духовное обладало очевидной, абсолютной, не нуждающейся в доказательствах ценностью, то любой человек, поставленный в обстоятельства выбора между духовным и материальным, непременно выбрал бы духовное. Однако если человек — любой человек! — может совершить (и чаще всего совершает) выбор в пользу материального, то, выходит, духовное не обладает абсолютной ценностью.

И тем не менее природа духовного — это природа пределов; она не терпит компромиссов, середины, сидения на двух стульях.

Природа духовного — это aut Caesar, aut nihil, все или ничего. И если, следовательно, духовное не обладает абсолютной ценностью, то оно не обладает никакой ценностью. А это значит, что самое низменное, самое телесное, самое материальное в сравнении с духовным оказывается бесконечно выше и ценнее, поскольку, не обладая, подобно духу, абсолютной ценностью, оно все ж таки имеет ценность относительную.

А это — уже немало.

Но раз мы таким образом вышли за пределы противопоставления материального и духовного, то не следовало бы сказать, что материальное, будучи единственной оставшейся в сломанном мире инстанцией, обладает не только относительной, но и абсолютной ценностью?

Материальное в сломанном мире — вот что действительно имеет очевидную ценность.

Материальное — выше духовного, и если перед нами встает выбор между тем и другим, то мы всегда выберем первое.

И если девяносто девять человек выберут духовное благо, но всего один-единственный предпочтет материальный комфорт, — то я поверю этому единственному, ибо он свидетельствует об отсутствии очевидной ценности духа. Если б последний обладал безусловной ценностью, то не нашлось бы ни одного человека, который предпочел бы ему материальные блага.

Таков мой сломанный мир.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Уроки изоляции

Урок №1

Ничего не ждать, ни на что не надеяться, ничто не любить и ни к чему не привязываться. Жить в этом мире так, словно тебя в нем нет, словно ты — призрак и тень, — так, чтобы некому было жалеть о тебе в день, когда ты покинешь землю — эту и сотни других.

Урок №2

Приходить на то или другое место лишь для того, чтобы поставить на нем палатку на день-другой, а затем — вновь выдвинуться в путь.

Урок №3

Радоваться тому, чему можно порадоваться; уметь ценить те небольшие и скромные удовольствия, которые нам посылает жизнь; избегать страданий, которые мы можем избежать; уметь видеть благотворную силу тех страданий, избежать которых нам было не суждено.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Облако Бытия

Человек — это просвет бытия, говорил Хайдеггер; это лесная прогалина, затерянная в густом лесу сущего поляна, на которой светло, и ясно, и понятно.

Но что, если Dasein — это не Lichtung, но скорее Wolke, облако, заслоняющее собой солнце бытия?

Оно задает вопрос о бытии — Seinsfrage, — тем самым ставя само бытие под вопрос. В нем слишком мало бытия, и именно поэтому он способен спрашивать о бытии, ничуть его, впрочем, не проясняя.

Тот же, кто поистине бытует, никогда не станет спрашивать о своем бытии. Любое вопрошание всегда предполагает по крайней мере возможность ответа, а то, что необходимо предполагает Другое, уже есть не бытующее, но сущее, т.е. находящееся в области становления.

Но для чего сущему, которое daseinsmäßig ist, слышать бытие? Любое слышание предполагает дистанцию, отделенность, чуждость.

Вопрошающее сущее есть самое чуждое бытию сущее.

Итак, Dasein — это Wolke, то, что загораживает бытие, то, что препятствует его излиянию в мир. Заслоняя собой бытие, он проблематизирует его — и тем самым бесконечно отчуждает себя от него.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

О связи Субъекта и Логоса

Слово, Логос, есть отрицание бессловесности животного, которое путем снятия следует преодолеть на пути к бессловесности божественной, к Молчанию.

Параллель этому — душа, которая составляет другую мою проблему. Душа — это отрицание чистой материальности, которую необходимо преодолеть на пути к божественной материальности, к духу.

Тело должно убить душу, чтобы стать духом, и zoon logon ehon, по Аристотелю, т.е. животное, обладающее Логосом, Словом, — или вернее было бы сказать: logos zoon ehon? Слово, владеющее животным? — должен разучиться говорить, чтобы прийти — не к мычанию животного, а к просветленному Молчанию.

Еще одна параллель — материя, Бог и Божественность.

Бог есть клапан, открывший человеческой материи путь в трансцендентное, в чистую Божественность.

Бога надо было убить, чтобы стать богом.

Иначе говоря, Бог-Слово был необходим бессловесному животному, чтобы вообще открыть измерение трансцендентного.

По сути, Бог — не конечная инстанция, а лишь промежуточная, и его необходимо было убить, чтобы зверь достиг божественности.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

«Червь»

Выкроил время, чтобы вкратце рассказать о работе, первые проблески которой появились передо мной еще в декабре прошлого года и за которую я плотно взялся сразу же по окончании «Департамента».

Для начала посмотрите на приложенные к этому тексту картинки. Это — страницы из сверстанного мной файла. Обратите внимание на типографику, на самое форму подачи содержания.

Изначально я планировал писать не очень большое по объему эссе. Его рабочим названием был «Анти-Логос». Тематика была предопределена моим предыдущим эссе, «Верховным поэтом», в котором я, во многом под влиянием Жоржа Батая и его понимания суверенности (souveraineté), ввел концепт верховной поэзии.

Однако поле, на которое я тогда вступил, оказалось гораздо плодотворнее, чем я изначально предполагал. Тогда, когда я писал «Поэта», я был еще несмышленым студентом и лишь смутно понимал, за что берусь. Теперь же, когда у меня есть опыт абсолютного экзистенциального краха, я могу с уверенностью сказать, что уже тогда предчувствовал, кто же на самом деле мой Erzfeind, мой злейший враг.

Это — Слово. Логос.

А раз я объявляю войну Логосу, то первым, что приходит на ум, является Анти-Логос. Так я и собирался окрестить то, что изначально должно было стать лишь небольшим и, вероятно, не столь эффектным эссе.

Однако со временем сама собою сложилась форма, которую вы можете наблюдать на снимках. И форма эта уже предопределила жанр работы. Эссе «Анти-Логос» обратилось в философскую поэму под названием «Червь».

И хотя здесь нет ни единой рифмы, все ж таки у этой книги есть свой собственный, логогельминтозный и какофонический ритм.

Начать хотя бы с того, что я отменяю спокойное чтение.

Червь заставит вас оседлать океан белого листа и нестись по страницам с лихорадочной скоростью.

Глаза будет сводить судорогой. К горлу будет подступать отвращение. Голова пойдет кругом уже на третьей странице. Вы почувствуете почти физиологическое шевеление Червя в вашей голове, и именно этот эффект и стремится вызвать форма поэмы — в большей степени, нежели даже ее содержание, тоже, впрочем, тошнотворное.

В чем же амбиция моей работы? — в том, чтобы объявить Язык тюрьмой бытия и поставить точку в лингвистическом повороте, произошедшем в философии в прошлом веке.

И тем не менее у нее, как и у любой другой моей работы, будет непростая судьба. Я понимаю это даже сейчас, когда поэма еще не окончена. Для любого порядочного издателя напечатать ее было бы равнозначно самоубийству. Разве книжник, человек, живущий книгами, станет печатать книгу, которая уничтожает саму концепцию книжной культуры и утверждает либо какофоническое лепетание безумца, либо Радикальное Молчание?

Это просто невозможно.

Из личного

На рассвете, пешком и в блаженном одиночестве, поднялся на Мусса-Ачитару, на высоту 3200 метров. (Приложенный снимок, разумеется, не с самой высоты; на вершине я вошел в медитативное состояние и, созерцая водопады вдалеке, не сделал ни одной фотографии.)

На случай, если кому-нибудь интересно, откуда берется моя философия.

Кстати о философии: на вершине я прочел табличку, на которой было написано, что гора Мусса-Ачитара так названа в честь пастуха Муссы. Пастух этот, украв большое стадо овец, поднялся на вершину и, наткнувшись на обрыв, горько расплакался: ведь ему больше некуда было идти! Так гору и стали называть Мусса-Ачитара, что с карачаевского переводится как «плачущий Мусса».

И именно сегодня, по счастливому случаю, — ведь я еще нынче утром не знал о значении слова «Мусса-Ачитара», — именно сегодня вышел всполох «Плачущий философ». Это знаменательно и глубоко символично: ведь все мы здесь немного плачущие Муссы, стоящие перед лицом бездны и знающие: пути нет ни назад, ни вперед.

Остается лишь сесть и — расплакаться перед лицом Ничто...

Или, может, героически встать у обрыва и без страха всмотреться в Бездну?..

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Плачущий философ

Гераклит знал, над чем проливал слезы. Никто больше не знал, а он — знал. И никто не понял его. И языки прозвали его Темным.

Первооткрыватель Логоса, он скрыл великую тайну, открывшуюся одному ему: что Слово — это паразит.

Не над этим ли он плакал? Не над тем ли, что здоровье молчащего животного покинуло его безвозвратно и что он, сбежавший от эфесской толпы, обречен был сидеть на берегу Эгейского моря и, глядя на отражение звездного неба в глубоких водах, оплакивать свое горестное существование пожираемого Логосом человека?

Время оказалось жестоко к нему: оно скрыло от глаз людей самую великую тайну. Слово, побоявшись быть раскрытым, сожрало лучшие страницы его писаний, утопило в Лете самые жаркие из его огненных афоризмов.

Две с половиной тысячи лет! — вот сколько его коверкали философы, эти переносчики заразы — логогельминтоза!

Быть может, случилось это потому, что с их стороны моря жестокое солнце светило ярче и не давало им разглядеть истину, раскрывающуюся во тьме, — истину о том, что Логос есть Червь? Ведь солнце создано для того, чтобы скрывать истину!

Несокрытое — это непокрытое светом, это темное! И как же иначе мог выражаться истиннейший из философов, кроме как в темных афоризмах, непонятных дневному человеку, человеку света?

Ведь истина о Черве — это истина тьмы и ночи, истина звезд на ночном небе, истина ухающей совы.

❤️‍🔥Syllabus Errorum

Via Umbrae

Вернуться к Гераклиту! Начать всю философию заново. Все перевернуть, стереть, забыть — и приняться за дело с самого начала!

Ведь мы все совершенно напутали.

Много говорили о том, что у философии два пути — путь Афин и путь Иерусалима. Но все это — просто развилка на пути Света, по которому шли до сих пор философы.

Радикально иной путь — это Путь Тени, Via Umbrae.

Принцип этого пути — признать Aletheia как Несокрытое светом, а не Несокрытое тьмой. Это значит выбрать вместо Афин — Эфес, вместо Платона — Гераклита. Это значит — вернуться к Логосу, перевернуть его с головы на ноги и увидеть в нем Паразита, Червя, внушающего человеку оцепенение перед смертью.

❤️‍🔥Syllabus Errorum