«Червь»

Выкроил время, чтобы вкратце рассказать о работе, первые проблески которой появились передо мной еще в декабре прошлого года и за которую я плотно взялся сразу же по окончании «Департамента».

Для начала посмотрите на приложенные к этому тексту картинки. Это — страницы из сверстанного мной файла. Обратите внимание на типографику, на самое форму подачи содержания.

Изначально я планировал писать не очень большое по объему эссе. Его рабочим названием был «Анти-Логос». Тематика была предопределена моим предыдущим эссе, «Верховным поэтом», в котором я, во многом под влиянием Жоржа Батая и его понимания суверенности (souveraineté), ввел концепт верховной поэзии.

Однако поле, на которое я тогда вступил, оказалось гораздо плодотворнее, чем я изначально предполагал. Тогда, когда я писал «Поэта», я был еще несмышленым студентом и лишь смутно понимал, за что берусь. Теперь же, когда у меня есть опыт абсолютного экзистенциального краха, я могу с уверенностью сказать, что уже тогда предчувствовал, кто же на самом деле мой Erzfeind, мой злейший враг.

Это — Слово. Логос.

А раз я объявляю войну Логосу, то первым, что приходит на ум, является Анти-Логос. Так я и собирался окрестить то, что изначально должно было стать лишь небольшим и, вероятно, не столь эффектным эссе.

Однако со временем сама собою сложилась форма, которую вы можете наблюдать на снимках. И форма эта уже предопределила жанр работы. Эссе «Анти-Логос» обратилось в философскую поэму под названием «Червь».

И хотя здесь нет ни единой рифмы, все ж таки у этой книги есть свой собственный, логогельминтозный и какофонический ритм.

Начать хотя бы с того, что я отменяю спокойное чтение.

Червь заставит вас оседлать океан белого листа и нестись по страницам с лихорадочной скоростью.

Глаза будет сводить судорогой. К горлу будет подступать отвращение. Голова пойдет кругом уже на третьей странице. Вы почувствуете почти физиологическое шевеление Червя в вашей голове, и именно этот эффект и стремится вызвать форма поэмы — в большей степени, нежели даже ее содержание, тоже, впрочем, тошнотворное.

В чем же амбиция моей работы? — в том, чтобы объявить Язык тюрьмой бытия и поставить точку в лингвистическом повороте, произошедшем в философии в прошлом веке.

И тем не менее у нее, как и у любой другой моей работы, будет непростая судьба. Я понимаю это даже сейчас, когда поэма еще не окончена. Для любого порядочного издателя напечатать ее было бы равнозначно самоубийству. Разве книжник, человек, живущий книгами, станет печатать книгу, которая уничтожает саму концепцию книжной культуры и утверждает либо какофоническое лепетание безумца, либо Радикальное Молчание?

Это просто невозможно.