Меч во тьме

​​Двести лет назад. 26 сентября 1825 года. Смоленское кладбище.

Похороны поручика Семёновского полка Константина Чернова. Члена Северного тайного общества. Погибшего не на фронте, а на дуэли. С царским флигель-адъютантом, богатым наследником Владимиром Новосильцевым.

Стрелялись из-за сестры Чернова. Новосильцев сделал ей предложение, а потом — по приказу мамаши-графини — бросил. Маман решила, что честь её сына пострадает, если он женится на дочери безродного генерал-майора. Героя войны Двенадцатого года. И выпросила у царя запрет на брак. Вот это они называли честью.

А в семье Черновых честью называли другое. Верность слову. Верность друзьям. Верность родине.

Не за чины и богатства Екатерина Чернова любила Новосильцева. Не за оклад и милости её отец Пахом Чернов штурмовал Данциг. Не ради наград ё брат Константин Чернов вступил в тайное общество.

Вызов на дуэль передал Александр Бестужев. Секундантом стал Кондратий Рылеев. Оба — члены Северного общества. Стрелялись в Лесном. Один получил пулю в грудь. Другой — в висок. Новосильцев умер через день. Чернов — через неделю.

И вот похороны. Сотни идут за гробом. Это уже не траур. Это — марш. Это — прелюдия восстания на Сенатской. Это — клятва.

Всё, что ненавидели будущие декабристы — чванство, презрение к бедным, поклонение богатым — воплотилось в интригах Новосильцева и его титулованной матери. А дуэль стала символом противостояния режиму.

На памятник Чернову — самый простой — скинулись друзья. Вильгельм Кюхельбекер читал над гробом:

Клянемся честью и Черновым!
Вражда и брань временщикам,
Царя трепещущим рабам,
Тиранам, нас угнесть готовым!

Через три месяца клятва была исполнена. Они проиграли. Но заложили фундамент. Под будущую победу Февральской революции. И будущей — нашей. Которая непременно будет. Потому что борьба не прервётся.

Пока есть те, кто помнит.
Пока есть те, кто не соглашается.
Пока есть ты.

19 сентября 1935-го в Полтаве умерла Прасковья Ивановская — легенда русской революции.

Родилась она в семье бедного священника в Тульской губернии. Шестеро детей, почти все — революционеры. В юности она училась в тульском духовном училище, потом — Петербург. Потом Одесса. Там примкнула к народническому кружку — и в 1878-м впервые попала под арест. Этап — Петербург. Первый допрос — лично у Судейкина, будущего начальника охранки. Три месяца тюрьмы, ссылка к отцу, затем Архангельская губерния. Оттуда — побег в Румынию.

В 1880-м она нелегально возвращается в Россию и вступает в «Народную волю».

Дальше — центр бури. Подготовка покушения на Александра II — она среди тех, кто готовит путь к 1 марта 1881-го. Конспиративные квартиры. Тайные типографии. Динамитные мастерские. Она — хозяйка, связная, организатор.

В 1882-м её арестовывают в Витебске. Судят на «Процессе 17-ти». Смертный приговор заменяют вечной каторгой.

Новый Акатуй. Каторжные бараки. В 1902-м — удаётся бежать. Но не за границу — в Саратов, снова в ряды борцов. На этот раз — в партии социалистов-революционеров. Она видела в эсерах наследников «Народной воли» и, конечно, вошла Боевую организацию ПСР.

1904-й. Министр внутренних дел Плеве. Террор как ответ на террор. Ивановская три месяца следит за его маршрутом, отмечает каждое перемещение. 15 июля 1904-го на мост через Обводный выходит Егор Созонов. Взрыв. Министр летит в воздух.

Можно и на покой. Нет. Прасковья Ивановская — связная в группе, которая готовит новые удары. Провал. Аресты. Её хватают снова. Дом предварительного заключения на Шпалерной. Восемь месяцев. Голодовки. Протесты. Отказ от допросов.

В ноябре 1905-го её освобождают. Она продолжает борьбу.

После октябрьского переворота 1917-го уезжает в Полтаву. Работает в политическом Красном Кресте, помогает заключённым, вытаскивает их из большевистских застенков, спасает жизни. И продолжает работу в подполье. Даже в 1922-м ГПУ фиксирует её участие в распространении эсеровских листовок.

Двадцать лет тюрем, каторги, ссылок. И каждый раз, выходя на волю, она возвращалась к борьбе.

Она знала цену свободе. И платила её сполна.

Сегодня, когда страна снова под сапогом тирана, мы идём теми же тропами, что и Прасковья Ивановская. То, что начинали она и её товарищи, не закончено.

Они шли первыми.
Теперь — наша очередь.

​​Каратели схватили второго беглеца из екатеринбургского СИЗО-1. Две недели ФСИН, ФСБ, МВД и спецназ «Россы» прочёсывали Уралмаш и Богданович, а нашли Ивана Корюкова лишь на окраине Уктуса. Но и там он не сдавался до конца.

Неделю назад схватили его товарища — Александра Черепанова. Вместе они сорвали режиму маску непогрешимости: вырвались из стен СИЗО, показали, что и за решёткой не удаётся удержать тех, у кого есть воля. Начальник тюрьмы даже вылетел из кресла — редкий случай, когда система сама пожирает своих.

Иван и Александр получили сроки за подготовку поджога военкомата. Семь лет одному, девять с половиной другому. Их ждал этап в строгий режим. Но не дождался. Они сделали то, на что решится не каждый — ушли.

Они могли уйти. Но для этого им нужно было нечто большее — готовность сограждан протянуть руку. Те, у кого был шанс помочь, например Евгений Ройзман, промолчали. Те, кто мог организовать лёжки и схроны, предпочли тёплый уют. Личные гарантии оказались выше долга.

Теперь героев ждут новые суды и новые сроки. Но это уже неважно. Их имена уже вписаны в историю Сопротивления. Они — пример дерзости и решимости. А те, кто отвернулся, останутся лишь в списке свидетелей чужого мужества.

Когда рядом поднимается сопротивление — нельзя стоять в стороне. Завтра помощь понадобится другим беглецам, другим подпольщикам. И тогда не промолчи, не прячься, не закрывай двери.

Сопротивление держится не только на тех, кто решился уйти из тюремных стен, но и на тех, кто готов укрыть, накормить, поддержать.
Каждый отказ — шаг в сторону палачей. Каждое «да» — кирпич в будущее без цепей.

​​Битое стекло — это трещина в их уверенности. Это не просто разрушение — это напоминание, что ничто не защищено навсегда. Что фасад — не броня. Что иллюзия контроля — хрупка.

Это метод воздействия на врага, который требует серьёзной подготовки и может нанести ощутимый урон — битьё окон, фар, зеркал, как в жилых помещениях, так и в автомобилях.
Стекло — не броня. Оно трескается от удара, от намерения, от взгляда.

Каждая трещина — это не просто ущерб. Это вторжение в комфорт. Это холод, который проникает внутрь. Это беспокойство, которое не уходит. Это знак врагу: ты не в безопасности.

Когда в стекло летит булыжник — это говорит громче, чем любой лозунг.

Инструмент — любой: от пневматики до кирпича. Главная цель — не физическое уничтожение, а психологическое расшатывание. Вывести врага из равновесия. Заставить платить — временем, деньгами, вниманием.

Это не месть. Это не хаос. Это — знак. Что пространство, которое они считали своим, больше не принадлежит только им. Это порядок, восстановленный снизу. Каждая трещина — не случайность. Это напоминание: контроль — не вечен. Власть — не абсолютна. Тишина — не согласие.

Они строят фасады. Мы — оставляем следы. Они закрывают двери. Мы — выбиваем окна.

Они боятся этого звука.
Боятся, что он станет эхом, которое разбудит других.
Боятся, что за каждым треском скрывается чей-то решительный шаг.
Запомни этот звук.
Звон битого стекла — это дыхание Сопротивления.
И если ты слышишь его — значит, кто-то больше не ждёт. Не жди и ты.

Ушёл во мрак. Чтобы стать светом

11 сентября Лукашенко освободил Николая Статкевича — бывшего кандидата в президенты, лидера «Народной громады», одного из самых принципиальных оппозиционеров Беларуси. Но вместо бегства — был отказ. Вместо эмиграции — исчезновение. Статкевич не уехал. Он выбрал остаться. И исчез.

В день освобождения его видели в тюрьме КГБ. Морально — в отличной форме. Решение — твёрдое: остаться в Беларуси. Когда его везли к литовской границе, он ушёл назад. Жена, дипломаты, соратники — уговаривали ехать. Он — не передумал.

Белорусская пропаганда сначала рапортовала: Статкевич — в Литве. Но уже утром — сообщения об исчезновении. Режим не любит тех, кто не играет по её правилам. Особенно — если они не сломались.

Более двух с половиной лет — в одиночке. Без писем. Без звонков. Без встреч. У него — проблемы со здоровьем.

Но его история — не про болезнь. А про выбор.

В 1991-м он отказался подчиняться ГКЧП. Создал «Белорусское объединение военнослужащих». Призвал солдат не выполнять приказы путчистов. В 1993-м — уволен из армии за отказ поддержать ДКБ.

С тех пор — улица. Митинги. Марши. Протесты. 1996-й — против расширения полномочий президента. 1999-й — против объединения с Россией. 2004-й — против отмены ограничения на президентские сроки. 2010-й — один из лидеров протестов против фальсификации выборов.

Потом отсидел пять лет. Отказался просить о помиловании. Лукашенко освободил его сам — в очередной попытке флирта с Западом. В 2020-м — снова задержан. Осуждён вместе с Сергеем Тихановским. 14 лет особого режима. Одиночка. Полная изоляция. Инфаркт. Ковид.
Но он не сломался.

«Я буду там, где хочу. И плевать я хотел на вашего колхозного лидера», — сказал он, направляясь обратно.

Он убеждён: если выборов нет — остаётся улица. Если ты лидер — ты должен быть там, где твой народ. Даже если это значит — исчезнуть.

Это не жест. Это — позиция. Это не романтика. Это — сопротивление. Это не конец. Это — начало.

​​В Непале побеждает революция. Не диалог. Не реформа. Не компромисс. А прямое, наступление.

Захвачен правительственный комплекс. Разгромлен офис парламентских прислужников. Горит резиденция премьера. Министры бегут на армейских вертолётах — потому что другого выхода у них нет.

Непальская компартия — в отставке. Без аплодисментов. Без благодарности. Слишком долго они прятались за риторику, слишком уверенно опирались на Пекин, слишком жадно глотали народные ресурсы. Теперь — конец. Без оркестра. Без фанфар.

С 2008 года, после падения монархии, Непалом правили коммунисты, победившие в гражданской войне, но проигравшие в честности, в справедливости, в достоинстве. Клановая партийная аристократия строила режим жёстче, чем короли. Бедность — усилилась. Коррупция — стала основой. А когда запахло бунтом — решили закупорить Facebook, YouTube и X. Потому что правду нельзя контролировать. И за это — получили.

«Не стоило им стрелять. Мы ведь мирно хотели», — говорят восставшие. Но после дубинок и слезоточивого газа, пуль пришёл ответ. Точный. Неостановимый. Даже боевые патроны не смогли удержать. Потому что когда народ теряет страх — режим теряет всё.

Открываются двери тюрем. Освобождён Раби Ламичхане — журналист, депутат, голос улиц. Наибольшее доверие — мэру Катманду Балендре Шаху — 35 лет, рэпер, кумир молодёжи и тепе6рь — её лидер. «Поколение Z, мы добились отставки угнетателя. Теперь ваша очередь — вести страну. Будьте готовы», — говорит он восставшим.

Это — не вспышка. Это — начало. И в этот раз рухнул не проиндийский, а прокитайский режим. Си теряет больше, чем Моди. Теряет и Путин: ещё один «легитимный», по его понятиям, режим отправлен на свалку истории. Причина? Блокировка соцсетей. Пустяковая, походя устроенная в РФ. Но в Непале — это был спусковой крючок. И непальский Майдан победил. И это — необратимо. Путин знает: такие вещи не откатываются назад.

Да, сравнения с Россией — тут же. Контраст — разительный. Непал — бедный, традиционный, но с достоинством, которое не продаётся. С достоинством, которое встаёт, когда стреляют. С достоинством, которое идёт до конца.

Неважно, кто хуже — непальские коммунисты или российский автократ. Стреляют и душат — что те, что этот. Но до непальской бедноты российскому середняку ещё предстоит дотянуться.

А главное — не в сравнении. А в том, что страх умирает, когда на улицу выходит первый.

Не спрашивай, кто начнёт. Начни ты.

Хабаровск. Возмездие пришло.

Сегодня утром нанесён удар по военной части путинских карателей в Хабаровске. Два взрыва разорвали парковку у в/ч 6912, где в это время собирались офицеры. Среди личного состава — погибшие и раненые.

Местные власти бросились латать дыру в системе: блокировали мобильный интернет, перекрыли транспорт, подняли по тревоге карателей. Поздно.

По данным украинской разведки, удар нанесли не по ошибке. Не случайно. Целенаправленно. В/ч 6912 — это 748-й отдельный батальон Росгвардии, тот самый, что заходил в Бучу и Ирпень в феврале 2022-го.

Те, кто творил зверства, думали, что Хабаровск — их тыл. Ошиблись.

Они нигде не в безопасности.
Каждый из них должен помнить: возмездие приходит всегда.

Сопротивляйся. Действуй. Бей карателей там, где они не ждут удара.

​​Он не был взрослым. Он был свободным

Хельмут Хюбенер родился в стране, где ложь стала законом, а страх — повседневностью. Он рос в мормонской семье, был скаутом. Потом состоял в Гитлерюгенде — так требовало государство. Он не сопротивлялся. Пока не увидел, что происходит на улицах Гамбурга в Хрустальную ночь.

Когда нацисты громили еврейские дома и лавки, он понял: быть в строю Гитлерюгенда — значит быть соучастником. А он не собирался участвовать.

В 1941-м начал слушать радиопередачи BBC. Это считалось изменой. Но он слушал. Начал писать листовки.

Сначала один. Потом к нему присоединились друзья. Руди Воббе, Карл-Хайнц Шниббе и Герхард Дювер. Они распространяли листовки по Гамбургу и Килю — клеили на стены, совали в карманы прохожих, опускали в почтовые ящики. За десять месяцев Хельмут написал десятки текстов, в которых называл войну — преступлением, фюрера — убийцей, Германию — страной террора.

«Немецкие парни! Вы знаете страну без свободы, страну террора и тирании? Да, вы это хорошо знаете, но боитесь говорить. Да, вы правы, это Германия — гитлеровская Германия… Фюрер будет тысячами бросать вас в огонь, чтобы завершить начатое. Ваши жёны и дети станут вдовами и сиротами»

Он не был солдатом. Не был командиром. Не был взрослым. Он был подростком, который понял: если ты молчишь — ты уже проиграл. А если говоришь — можешь умереть. Но ты не будешь жить зря.

В феврале 1942-го гестапо арестовало Хельмута и его товарищей. Его — единственного — приговорили к смерти: нацисты редко казнили несовершеннолетних. Но суд постановил, что Хельмут «слишком умён для своего возраста». Он знал, что делает. А потому — гильотина.

26 октября 1942-го.

Ему было 17.

Перед смертью он предупредил судей: «Сейчас моя очередь, но придёт и ваша»

Это не пафос. Это не поза. Это — заявление. Хельмут Хюбенер — не жертва. Он —доказательство, что даже подросток может быть опасен режиму. Потому что у него — совесть. А у них — только страх.

Он просто сделал шаг.
Сделай его и ты.
Думай. Действуй. Сопротивляйся.

​​Письмо как повод для срока

2-й Западный окружной военный суд в Москве вынес приговор пятерым участникам сообщества «Белая масть». 20 лет, 15 лет, 12 лет, 11 лет, 6 лет — сроки, которые не оставляют сомнений: власть больше не различает, кто пишет, кто помогает, кто просто не молчит.

Да, «Белая масть» поддерживала ультраправых заключённых — от националистов до откровенных наци-скинхедов. Да, среди тех, кому они писали, были люди, причастные к жестоким преступлениям. Но приговор вынесли не за участие в убийствах. А за письма. За сбор помощи. За публикации. За то, что кто-то назвал заключённых «узниками совести». За то, что кто-то продал значок, чтобы оплатить адвоката.

Это не оправдание фигурантов. Это тревога: если сегодня экстремизм — это гуманитарная помощь, то завтра экстремизмом станет любое сочувствие политзеку. Любая переписка. Любой репост. Любое слово.

Их назвали «террористическим сообществом». Но по сути — это пристрелка. Репетиция массовых дел против тех, кто поддерживает заключённых. Неважно, кого. Неважно, за что. Это не вопрос идеологии. Это вопрос контроля.

Будь готов: сегодня ты просто пишешь письмо — завтра тебя могут назвать террористом. Сегодня ты просто отправил помощь на 300 рублей — завтра это станет «финансированием экстремизма».

Но надо продолжать. Не «пока можно» — а всё равно, вопреки.
Писать — нужно. Поддерживать — нужно. Говорить — нужно. Потому что каждый акт солидарности — это удар по их изоляции. Потому что каждый рубль, каждое письмо, каждый репост — это трещина в их тюремной стене.

И если режим думает, что страх заставит нас отступить — пусть думают дальше. Потому что мы не отступим. Потому что сопротивление — это не выбор. Это обязанность.

Сопротивляйся. Будь рядом. С теми, кто в тюрьме. С теми, кого боится режим. С теми, кто борется.

Их не остановили стены. Не удержали решётки. Не сломали сроки.

Александр, 24-х лет, Иван — 25-и. С мая 2023-го — под арестом за поджог военкомата. Не за грабёж. Не за убийство. За попытку остановить машину мобилизации. За то, что не согласились быть топливом для чужой войны.

Сегодня — они вышли. Из екатеринбургского СИЗО № 1. Не по амнистии. Не по ошибке. По собственной воле. Не дожидаясь ни апелляции, ни этапа.

СИЗО оцеплено. Каратели мечутся. Комментариев — нет.

Александр Черепанов и Иван Корюков — те, кто не стал ждать. Те, кто не согласился. Те, кто показал: даже изнутри можно сказать «нет».

Свобода — это не дверь, которую кто-то открыл. Это решётка, которую ты выломал сам. Это не возможность — это выбор. Выбор не быть винтиком. Не быть статистикой. Не быть «пока не тронули».

Свобода — это когда ты не ждёшь. Свобода — это сопротивление. Это когда ты не играешь по их правилам, даже если они написаны кровью.

30 августа 1918 года. Петроград
Город ещё спал, когда в коридорах Народного комиссариата внутренних дел грянул первый выстрел. Моисей Урицкий — глава ПетроЧК, палач тысяч — пал от руки Леонида Каннегисера, поэта и бывшего юнкера.

Леонид Каннегисер — не киллер, не наёмник. Поэт, близкий друг Есенина, член «Союза спасения Родины и Революции». На допросе сказал просто: «Я сделал это один. За всех расстрелянных. За Россию».

30 августа 1918 года. Москва.
Вечерняя столица вздрогнула от выстрела. На заводе Михельсона Фанни Каплан, эсерка, выстрелила в Ленина. Она ненавидела его за предательство революции, за разгон Учредительного собрания, за кровь на улицах.

Взяла решение на себя: «Я действовала сама. Ленин убил свободу — я хотела убить его».

Леонида Каннегисера расстреляли в Кронштадте — без суда, по устному приказу. Фанни Каплан — у стен Кремля, по слову Свердлова.

Красные упыри ответили красным террором: массовыми расстрелами, пытками, концлагерями. Врагов объявили преступниками, героев — террористами. Даже спустя век Генпрокуратура РФ повторяет: «Каннегисер и Каплан реабилитации не подлежат».

А убийцы, что залили страну кровью, до сих пор носят ореол героев.

Но есть мы. Мы помним их имена.
Историю делают те, кто стреляет первым.

​​Она не спешит. Она ждёт. И она знает, зачем

29 августа 1906-го во внутреннем дворе Шлиссельбургской крепости казнили Зинаиду Коноплянникову двадцати семи лет. Учительницу. Революционерку. Террористку.

За две недели до этого, она по приговору партии социалистов-революционеров ликвидировала генерал-майора Мина, командира Семёновского полка. Того, который в декабре 1905-го топил Москву в крови. Под командованием Мина семёновцы крушили баррикады, расстреливали рабочих кварталами, жгли дома артиллерией, добивали раненых штыками.

Зинаида Коноплянникова несколько лет работала учительницей. Мирная борьба. Книги, кружки, просвещение, свет знания. На деле — войны с попами, начальством и жандармами. В 1903-м первый арест. И Зинаида понимает: мирно эту машину не сдвинешь. Вступает в ПСР.

1905-й. Новый арест. На этот раз — за бомбы. Освобождают по царскому Манифесту 17 октября. Она в Москве. Участвует в Декабрьском вооружённом восстании. Видит, как семёновцы под командованием Мина зачищают Пресню.

13 августа 1906-го. Новый Петергоф. Зинаида — член Летучего боевого отряда Северной области. Стреляет в Мина из браунинга. В упор. На суде говорит просто: «Я убила Мина как убийцу тех невинных, чьей кровью залиты улицы Москвы».

Военно-окружной суд. Судьи выносят смертный приговор. Через три дня в Шлиссельбурге на рассвете — петля.

В музее Шлиссельбурга хранится её последняя запись: «Я умру с одной мыслью: прости, мой народ! Я так мало могла тебе дать — только одну свою жизнь. Но умру я с полной верой: настанет день, когда трон падёт, и над русской равниной взойдёт солнце свободы».

Пафосно? Наивно? Возможно.

Они горели динамитом и прокламациями, а после каждой казни вставали новые бойцы. Пока не покончили с самодержавием.

Сегодня новый самодержец мечтает переписать всё заново. Забыть. Стереть. Перемолоть нас в страхе. Не выйдет.
Но мы помним их имена. Мы знаем их дороги. Мы держим их знамя.
И у нас нет права ждать. Нет времени молчать. Нет будущего в цепях.

Его не признают политзеком ни «Мемориал», ни Amnesty. Для них он слишком неудобный, слишком резкий, слишком «неправильный». Им нужны гладкие герои. А Андрей Воронин — настоящий борец с путинизмом. Один из тех, кто, несмотря на всё, продолжает сопротивляться. Таких, как он, бояться тираны. И именно такие — свергнут этот режим.

Он начинал с отрицалова: марихуана, драка с омоновцем, судимость. Потом — деревня, монастырь, православный монархизм. Казалось, остыл. Нет. Просто сменил форму ненависти.

Он писал: взорвать ГЭС, повесить прокурора, уничтожить ФСБ. Не ради хайпа — ради мести. Его штрафовали за «пропаганду нацизма» — сравнение советского и гитлеровского режимов. И да — он называл вещи своими именами.

Весной 2020-го — бытовая ссора с главой сельсовета. Кочерга, ругань, оскорбления. В итоге — 12 лет за терроризм. Три года — Владимирский централ. Потом — ИК-4 в Псковской области.
Там — новое дело: избил тюремщика. Плюс 2,5 года.

Теперь — за слова. Он сказал: «Чтобы остановить войну — надо застрелить Путина». Он назвал Путина нацистом. Он не шептал. Он рычал.

Вертухай донёс: «Это враг. Он не играет. Он подкладчик под рельсы». Другой — библиотекарь-зек — добавил: «Он просил книги марксистов, троцкистов. Тех, кто свергал царя». Третий — честнее: «Я негодяй. Подписал донос, не глядя. Всё это — для галочки».

Итог: ещё шесть лет. По статье о «фейках» и «призывах к терроризму». Сложили приговоры. Осталось десять лет.

Андрей Воронин — не преступник. Он — нож, воткнутый в брюхо режима. Он — тот, кого боятся. Потому что он не простит.
Он — не один. И ты — не молчи. Сопротивляйся.
Пиши ему. Рассказывай о нём. Пусть его имя звучит громче, чем их приговоры.

Воронин Андрей Олегович, 1990 год рождения
180000, Псков, улица Некрасова, дом 39, ФКУ СИЗО-1 УФСИН России по Псковской области

​​Правительство РФ утвердило постановление о создании дополнительных мест в следственных изоляторах и колониях.
Лимит пятилетки по «посадкам» уже пробит в ряде регионов, и власти готовятся расширять репрессивную машину.

Новые тюрьмы нужны срочно — нехватка мест ощущается в Москве и Подмосковье, Тамбовской, Воронежской, Амурской областях, Ставропольском и Краснодарском краях, Татарстане, Ингушетии, Тыве, Карелии, ХМАО, а также в оккупированном Крыму и Севастополе.

Сухая статистика выглядит так:
828 действующих учреждений, включая 600 колоний и 210 СИЗО
На начало 2025 года за решёткой находятся 313,3 тысяч человек
Уже заложено строительство 11 новых СИЗО на 11,2 тысяч мест и 14 режимных корпусов ещё на 3,4 тысяч.

Правительство цинично прикрывается «заботой» о заключённых: в постановлении подчёркивается, что 8—10% новых арестантов ВИЧ-инфицированы, 4—5% страдают психическими заболеваниями, 8—9% — алкоголизмом и наркоманией, до 1,5% — туберкулёзом. Именно поэтому, говорят, финансирование федеральной программы «Развитие УИС» увеличено втрое — с 105 млрд до 359,2 млрд рублей.
Срок действия программы продлили до 2035 года.

Но за цифрами — другая реальность.
Количество заключённых в России в последние годы сокращалось. В 2000-м за решёткой сидел миллион человек, сегодня — на сотню тысяч меньше, чем два года назад. И вот теперь государство резко наращивает мощности тюрем. Это сигнал: репрессивная волна будет только нарастать.

ФСБ уже возвращает себе собственные ведомственные СИЗО — как в лихие 30-е, когда конвейер арестов работал без остановки. В колониях строгого и особого режима готовят почти 5 тысяч новых мест, включая блоки для пожизненно осуждённых.

Новые колонии, новые камеры, новые стены — это не про заботу и не про «европейские стандарты содержания».
Это про то, что режим готовится к войне со своим народом.

И тут выбор прост:
либо мы построим своё будущее, либо они построят для нас тюрьмы.

22 августа 1828-го. Зерентуй. Суд над декабристом Иваном Сухиновым и его товарищами. 22 человека. Обвинение — попытка поднять восстание среди каторжных.
Приговор — смерть.

Иван Сухинов не был случайным человеком. Энергия, ум, огонь — всё это сделал его одним из самых опасных для власти людей. В 1825-м он стоял плечом к плечу с Сергеем Муравьёвым-Апостолом, вёл пропаганду, собирал сторонников, участвовал в боях, поднимал роты, захватывал знамена, шёл в лоб против правительственных войск. После поражения под Белой Церковью его могли бы казнить сразу, но он сумел бежать. Однако вернулся — лишь затем, чтобы быть рядом с товарищами.

Единственный из всех декабристов, кто не смирился после поражения 1825-го. Пока другие писали прошения, ждали милости царя, принимали каторгу как судьбу — он готовил новое восстание.

И главное — не среди дворян, не среди «своих», а вместе с народом.

Сухинов поднял каторжников — простых крестьян, солдат, «уголовников», тех, кого власть считала отбросами. Тех самых, кто сегодня называет себя АУЕ.

Он собирал оружие, лил пули собственноручно — тысячу штук. Рудники шептались, рудники ждали, рудники готовились. План был дерзкий: поднять всех, взять Читу и Нерчинск, захватить артиллерию — и идти дальше.

Заговор раскрыли. Доносчик. Облавы. Допросы. Пытки. Одни молчали, других ломали. Сухинов держался. Смертный приговор. В ночь перед казнью он не стал ждать чужих выстрелов. Сделал выбор сам — повесился на ремне от кандалов.

Так ушёл единственный декабрист, который не перестал быть революционером.
Так кончилась жизнь человека, который не умел жить на коленях.

Но его смерть — не конец.
Сухинов сделал главное: показал, что даже в самой тьме всегда можно искать свободу, всегда можно ударить первым.

Он был с народом. Он пошёл до конца.

Каждый, кто борется сегодня — продолжает его дело.
Сопротивление не умирает.

​​Послания — это клеймо обречённых. Выматываем врага, как зверя в загоне. Сначала — следы. Потом — тени. Потом — шорохи за спиной. Он должен просыпаться в холодном поту и знать одно: Мы знаем, где он спит, что ест, с кем говорит. Выхода нет.

Повседневные послания
• Кидай записки в почтовый ящик и под дверь.
• Лепи распечатки на окна, двери, лифты, ворота.
• Работай на маршруте цели — у подъезда, у машины, на тропинке, в парке.
• Фотографии, слухи, угрозы, издёвки.
Пусть цель дёргается от любого клочка бумаги.

Повреждающие послания (работать осторожно)
• Царапины на двери.
• Надписи на полу подъезда.
• Фразы баллончиком или въедающейся краской на машине, велосипеде, самокате.
• Выжженные слова спичкой на потолке или у входа.
Используй трафареты для длинных текстов — чисто, быстро, незаметно.

Бей по нервам и по карману:
• страх растёт с каждой новой запиской;
• ненависть множится с каждым следом краски;
• деньги уходят на ремонт, перекраску, замену замков и окон.
Они будут бояться любого шелеста, любого звука за окном, любой тени на стене.
Не оставляй живых зон комфорта — превращай их жизнь в бесконечную охоту.

Правила безопасности
• Работай только в перчатках.
• Не оставляй отпечатков, следов, ДНК.
• Планируй маршрут отхода заранее.
• Изучи камеры, освещение, патрули.
• Не работай дважды в одном месте — чередуй тактику.

Каждое послание — это удар по их спокойствию.
Каждая записка — как царапина когтя на его двери.
Каждая надпись — как метка хищника на шкуре добычи.
Каждый клок бумаги — как капля крови на снегу.

Пусть помнят всегда:
Мы рядом. Мы следим. Мы помним.

​​Белгородское ноу-хау
от губернатора Гладкова

Белгородский губернатор Гладков озаботился новой бедой приграничного региона. Оказывается, подконтрольное население стало активно использовать убежища как общественные туалеты. «Это недопустимо», — возмутился губер.

Администрация обещает усилить контроль. Управляющим компаниям приказано вешать камеры, чтобы фиксировать «нецелевое использование укрытий». Но разве техника — панацея? Дрон легко собьёт камеру, интернет отключат — запись не дойдёт. А местные жители, доведённые до нищеты, могут и сами аккуратно «демонтировать» дорогостоящую аппаратуру — чтобы потом сбыть на рынке.

Здесь нужен, как говорится, государственный подход. Например, возле каждого «убежища» выставить патруль из бойцов подразделения «Барс-Белгород». Это спецподразделение для развлечения чиновников и повышения их окладов вполне пригодно и для контроля за отхожими местами… пардон, убежищами. В уставе (или как там у них называется) этой боевой единицы чёрным по белому прописаны охрана объектов инфраструктуры и выявление диверсантов. Укрытие — несомненно объект, а тот, кто его посещает по «естественной надобности» — однозначно диверсант.

Экстренное заседании регионального правительства, созванное в связи с этой сложнейшей проблемой, транслировали на всю страну — через сервис «ВКонтакте». Гладков строго напомнил: укрытие — не сортир. Иначе люди туда просто не полезут: остаться под обстрелом менее опасно, чем задохнуться от миазмов.

Губер требует фиксировать нарушителей и раскрывать их личные данные: имя, адрес, место работы. «Пусть потом судятся», — пугает он. Грандиозный план, ничего не скажешь. Хотя, может, было бы проще поставить в городе нормальные туалеты?

Но, видно, все деньги уходят на оборону — в основном от дружественных «сходов» российских авиабомб (в этом году уже больше сотни). А ещё проще было бы вовсе не начинать войну: и в убежищах не возникла бы нужда, и средства можно было пустить на самые современные в мире сортиры. Камеры, впрочем, всё равно остались бы — вдруг кто-то решил использовать сортир нецелевым образом.

Max: национальный капкан

«Национальный» и «исконно русский» мессенджер Max оказался ровно таким же «надёжным и безопасным», как и всё прочее «наше». Тот же русский надёжный фейк.

В Петербурге через этот гениальный продукт отечественного IT уже провернули первое успешное ограбление. 70-летняя пенсионерка отдала «сотруднику» известного карательного ведомства 2,5 миллиона рублей после того, как тот убедил её «задекларировать сбережения».

Сначала голос в трубке настоял, чтобы она установила новый мессенджер Max. Потом раздался звонок из ФСБ. «Чекист» приказал встретиться с курьером в Полюстрово. Там несчастная передала сначала одному курьеру 1,1 млн, а через несколько дней — другому — ещё 1,4 млн.

Дело, конечно, «возбудили». И даже «расследуют». Хотя по логике создателей «национального» это можно было бы решить за одну минуту. Ведь он для того и создан, чтобы надзирать и шпионить. Однако ищут уже третий день без всякой надежды на результат.

Так что же вышло? Максик просто облажался? Или ищут не там?
А может, и вовсе не ищут. Поскольку пенсионерку обобрали не «представившиеся сотрудниками ФСБ», а именно самые настоящие сотрудники. Не зря же они несколько недель тянули, сопротивлялись внедрению Mаx, требовали там что-то подкрутить…

Max — это не связь.
Это капкан.
Для всех, кто ещё верит в их «своё».

Делай выводы. Не ведись на их «национальное».

​​29 ЛЕТ — ЗА ВОЙНУ С ВОЙНОЙ

Рязанский гарнизонный суд вынес приговор анархисту Руслану Сидики — 29 лет строгого режима.
Это не приговор, а медаль.

Руслан мог остаться в Европе — у него был итальянский паспорт, спокойная жизнь и безопасность. Но он вернулся в Россию — бить по логистике армии, по аэродромам, по рельсам, по самой машине войны.

Руслан атаковал аэродром Дягилево дронами, начинёнными взрывчаткой. Затем подорвал железнодорожный состав, пустив под откос когда с рельсов слетели вагоны с удобрениями — символ войны и химического рабства. Его цель была ясна: парализовать военные цепочки, остановить технику, ударить по логистике режима.

Следствие может сколько угодно называть это «терактами» — но мы знаем правду. Это не террор, это партизанская война против военной машины, которая убивает каждый день.

Руслан сказал в суде: его цель — военная техника и пути снабжения, а не запугивание. Он действовал против войны и жертв среди мирных людей. Его действия были тщательно спланированы, чтобы избежать пострадавших. Но вместо признания — прокурор затребовал срок, равный вечности.

В ответ Руслан процитировал великого украинского анархиста Нестора Махно:

«Пускай схоронят нас сейчас,
но наша суть не канет в Лету,
она воспрянет в нужный час
и победит. Я верю в это».

Мы тоже верим.
Руслан Сидики — настоящий герой России.
Он выбрал сражаться.
А наша задача — не бросать своих.
Пиши ему письма. Поддержка снаружи — оружие не слабее взрывчатки.
Каждое слово, которое доходит за колючку, бьёт по их тюрьмам сильнее, чем молоток по наковальне.

391910, Рязанская область, г. Ряжск, Красная ул., д. 1А, ФКУ СИЗО-2 УФСИН России по Рязанской области, Сидики Руслан Касемович, 1988 г. р. Также можно воспользоваться сервисом ZT (оплата российскими картами).

​​ФСБ воюет внутри страны — и счёт убитых растёт.
За годы полномасштабной войны путинская госбезопасность уничтожила почти 70 человек. Это не смерти в застенках — это те, кто вышел на бой с оружием, готовые ударить по войне в сердце.

65 — на территории России, ещё 4 — в оккупированной части украинского Запорожья.
Их имена режим пытается стереть, чтобы никто не вдохновился их смелостью. Но мы помним.

Август 2022, Волгоградская область — Андрей Кейнер и Алексей Ушаков, сторонники РДК. Погибли, пытаясь взорвать газопровод, питающий военную машину.

Июль 2023, Тюменская область — таксист Андрей Лохманов, «проукраинский экстремист». Хотел взорвать газовый узел, погиб в перестрелке.

Ноябрь 2023, Ингушетия — волонтёр Хизар Ганиев. Убит при задержании как «сторонник ИГИЛ».

Март 2024, Карелия — беларус Николай Алексеев. Собирался взорвать админздание в Олонце, застрелен.

Март 2024, Самара — предприниматель Андрей Жвакин (РДК). Хотел уничтожить пункт приёма «гуманитарки» для армии РФ, погиб при задержании.

Май 2024, Ленобласть — автомеханик Николай Сурнов. Планировал силовые акции в поддержку ВСУ, застрелен.

Это — не «террористы», как врут кремлёвские сводки. Это — люди, которые решили не ждать, пока война доберётся до их дома. Люди, которые знали, что могут не вернуться, но пошли, потому что иначе жить было бы предательством. Каждый заставил ФСБ расплачиваться кровью, жизнями, страхом.

В декабре НАК (тот же ФСБ, только с другой вывеской) похвастался: за 2024 год убили 38 человек. Многие шли под старым советским клеймом «бандитизм». Но для нас — это воины.

Эти цифры говорят сами за себя: внутри России идёт война. Настоящая. С перестрелками, подрывами и ответным огнём.
И остановить её невозможно — пока существует власть, которая превратила страну в зону оккупации.

Павшие герои уже сделали свой выбор.
Теперь — твоя очередь. Вступай в Сопротивление.