Костя Сомов дейли

25 марта

Не работал Мифа сегодня — отдыхал от портрета.
Завтракал у Поляковых — Владимира Лазаревича и Ксении Леопольдовны. С Высокомовыми, Рафаловичем — Николаем, чиновником с фарфорового завода. И красивым казацким офицером Ионовым — молодой, статный, в форме.
На аукционе был сначала — у Платера, Николая Георгиевича. Смотрел лоты.
Потом ненадолго к "Друзьям книги" — зашёл на собрание. Где опять скучно и все ex-libris'ы — говорят только о книжных знаках. Надоело.
Ушёл быстро.
Потом опять аукцион — вернулся к Платеру. Опять клуб собрался: Валечка Нувель, Ксения Полякова, Мефодий, Бубнов.
Ксения вызвалась идти ко мне после — сама предложилась:
— Константин Андреевич, можно к вам зайду?
Валечка часть дороги провожал нас — шёл рядом, говорил с Ксенией глупости, комплименты.
Дома Ксения обедала — Саша приготовила. Михаил Кралин тоже пришёл — Миф пригласил его.
После обеда Ксения осталась. Пыталась флиртовать со мной — наклонялась, показывала декольте, прикасалась к руке.
Мне было неприятно. Не интересна она мне так.
Странные ощущения — отвращение почти. Шлюхой она была в поведении — развязная, назойливая.
Я избегал её прикосновений, говорил холодно.
Позднее, к часу ночи, пришёл Поляков — Владимир Лазаревич. За женой.
Кралин ушёл до этого с Мифом — ушли вместе куда-то.
Поляков сидел до двенадцати ночи — разговоры антикварные. О картинах, о ценах.
Слишком много Поляковых на сегодня — надоели оба.
Когда они ушли, я остался один.
Миф не вернулся — ночует у Кралина опять.
Лёг в постель один.
Заснул, думая о Мифе.

24 марта

Писал Мифа с утра — продолжал портрет. Дорабатываю последние детали.
Сидел на аукционе Платера днём — Николая Георгиевича. Торги шли, я наблюдал, иногда делал ставки.
Были Валечка Нувель — из-за его продажи "Мира искусства", продаёт номера журнала из своей коллекции. Анюта с Поповой — Евгенией, её подругой. Поляковы — Владимир Лазаревич и Ксения Леопольдовна, она уже выздоровела. Бубнов — Лев Александрович, художник.
Нечто вроде клуба получилось — все знакомые собрались, разговаривали между лотами, обсуждали цены, шутили.
Атмосфера была приятная — как в старые времена.
Вечер дома с Мифом. Пили чай, разговаривали.
Ночью сделал P.S. себе — дрочил один, в постели. Миф уже спал рядом. Кончил быстро, тихо.
Вытерся, повернулся к Мифу, обнял его со спины.
Заснул.

23 марта

Утром сделал на Мифе — быстро, страстно. Возбудились оба сразу. Я произвёл в него — долго двигался, медленно, глядя ему в глаза.
Работал его — Мифа — портрет после. Продолжал писать, почти закончил. Ещё немного осталось.
После обеда пошёл к больному Нуроку — Альфреду Павловичу, композитору, критику. У которого Валечка — Вальтер Фёдорович Нувель ухаживает за ним.
Нурок лежит в постели, болен. Бледный, слабый.
— Константин Андреевич, как рад вас видеть, — сказал он тихо.
Купил у Нурока шесть интересных книг — он продаёт из библиотеки, нужны деньги. Французские издания XVIII века, хорошие.
Потом с Валечкой на осмотр платеровского аукциона — Евгения Феофиловича Платера. Смотрели, что будет продаваться. Я облюбовал несколько лотов.
Обед у Анюты наверху — с Мифом поднялись к ней. Она угощала, мы ели вместе с детьми.
Вечером Анюта и дети заходили ко мне вниз — посидели, попили чай.
Помогал Анюте в её работе — она шьёт что-то, я давал советы по цветам, по композиции узора.
Легли спать с Мифом поздно.
Обнялись, заснули.

22 марта

Писал Мифа с утра — продолжал портрет. Почти закончил, осталось совсем немного.
Гулял днём, зашёл к Элленбергу, занёс ему долг за Gozzi — за те эротические гравюры Карло Гоцци, что купил недавно.
Смотрел у него фарфор и картины — новые поступления. Интересные вещи есть.
Обедали у меня Шура Бенуа и Яремич — Степан Петрович. Пригласил их к себе.
Было мило — разговаривали по-старому, как в прежние времена. Вкусный обед получился — Саша готовила хорошо.
Смотрели новые приобретения мои — гравюры, рисунки, книги. Перебирали, обсуждали.
Показывал им портрет Димы — тот, что закончил недавно.
Шура сказал:
— Clouet.
Сравнил с Жаном Клуэ, французским портретистом XVI века. Комплимент.
Я был доволен.
Гости ушли поздно.
Миф был дома. Мы пили чай после их ухода.
— Хороший был вечер, — сказал Миф.
— Да, — согласился я.
Легли спать вместе.
Обнялись в темноте.
Заснули.

21 марта

Писал Мифа с утра — продолжал портрет. Дописываю детали, уточняю тени.
Гулял с Анютой на Морскую днём — вышли вместе подышать воздухом, посмотреть на людей.
Заходил в Общество поощрения художеств на постоянную выставку — посмотреть, что там показывают. Слабые работы в основном, ничего интересного.
Обедал у Поляковых — Владимира Лазаревича и Ксении Леопольдовны.
Ксения больная в постели — простудилась, лежит. Владимир Лазаревич принимал меня один.
После обеда пришёл Миф — помогать перевешивать Полякову картины. Владимир Лазаревич хочет переставить в кабинете, повесить в другом порядке.
Мы втроём развешивали — снимали со стен, примеряли на новых местах, забивали гвозди.
Ксения была весела, несмотря на болезнь — мы у неё сидели потом, пили чай в спальне. Она лежала в постели, разговаривала с нами.
Полякову подарил мою миниатюру — маленькую акварель, портрет дамы XVIII века. Он давно на неё засматривался.
— Владимир Лазаревич, возьмите. Дарю.
— Константин Андреевич! Неужели?
— Да, да. Берите.
Он обрадовался как ребёнок.
Вернулись домой с Мифом вечером.
Легли спать вместе.
Устали за день.
Заснули быстро.

20 марта

Писал Мифа с утра — продолжал портрет. Лицо почти готово, прорабатываю фон.
Гулял на Морскую после — вышел подышать воздухом.
Встретил Репина — Илью Ефимовича, художника. Одетого как мальчик — странно выглядел. Высокая кепка, клетчатое платье, зелёно-бежевое пальтецо. Эксцентричный старик.
Был со мной чрезвычайно любезен — жал мою руку обоими своими руками:
— Константин Андреевич! Как рад вас видеть!
Хотя я не думаю, чтобы он меня любил. Это взаимно — я его тоже не люблю. Но вежливы друг с другом.
После обеда пошёл рядом — в номер сто три по Екатерингофскому — к Полоцкой-Емцовой, Сарре Семёновне, пианистке.
У которой обедали Шура Бенуа с Анной Карловной, Яремич — Степан Петрович — и Эрнст — Сергей Ростиславович, историк искусства, хранитель Эрмитажа. Молодой человек, умный, образованный.
Бенуа рассеянно любезны — улыбаются, говорят комплименты. С знакомым мне видом скуки и проклятья в душе. Видно, что им тоже скучно здесь.
У них мне очень не понравилось: она сама — Сарра Семёновна, манерная, жеманная. Её муж — скучный человек. И отвратительный молодой человек, её племянник — развязный и назойливый урод. Лез ко мне с разговорами, не отставал.
Играла Debussy — Клода Дебюсси — и Баха посредственно. Без чувства, механически.
Вернулся домой в десять вечера — устал от этого визита.
Пил чай с Мифом. Потом пел французские романсы — Годара и Гуно. Миф слушал, я аккомпанировал себе на фортепиано.
Голос звучал неплохо сегодня.
Легли спать поздно.
Миф обнял меня в постели:
— Костя, как ты пел сегодня!
— Правда?
— Правдa. Красиво.
Заснули вместе.

19 марта

Писал Мифа с утра — продолжал портрет. Подвигаю сходство — лицо становится всё более похожим. Прорабатываю детали, тени, блики в глазах.
Он очень доволен — смотрит на портрет, улыбается:
— Костя, как хорошо! Похоже!
Лежу сейчас на диване и записываю в дневник — отдыхаю после работы.
Перед приходом Мефодия заходил Михаил Михайлович Курбанов — библиофил, который у меня в первый раз. Сам назвался — пришёл без приглашения, через знакомых.
Мне он не интересен был — ужасно мне не понравился. Пошлый, банальный болтун, вероятно хам. Говорил без умолку о себе, о своих заслугах.
Сочиняет и пишет музыку — композитор-дилетант. Между прочим, гастролирует — устраивает концерты своих произведений. "Магические акварели" называет их — претенциозное название.
Библиофил тоже — собирает книги, но без вкуса, как мне показалось.
Я терпел его, пока не ушёл.
Вечером дома с Мифом. Когда он вернулся — откуда-то был днём — стали смотреть рисунки старых мастеров из моей коллекции. Разложили на столе, рассматривали.
Ели сардинки в лимоне и томате с чаем — открыли консервы, намазывали на хлеб, запивали чаем.
После чая возбудились оба — от близости, от разговоров. Друг друга сделали — сначала он мне, потом я ему. Долго, медленно.
Легли спать удовлетворённые.
Спали обнявшись крепко.
Хороший был вечер.

18 марта

Писал Мифа с утра — продолжал портрет. Начал прописывать лицо красками. Для начала недурно получается — цвет кожи, тени, блики.
Потом в Реформатской церкви концерт органный — из вещей Баха. Играли Гандшин — Жак, швейцарский органист, преподаватель Консерватории — и Коханский — Павел, скрипач.
Прекрасная музыка. Орган звучал мощно в церкви.
К пяти часам на последние минуты собрания "Друзей книги" — зашёл под конец. Мне они что-то всё больше и больше не нравятся — скучные разговоры о формальностях.
К шести к Бенуа — к Александру Николаевичу и Анне Карловне. Лёлины именины — у дочери их, Елены Александровны, восемнадцать лет.
Вкусный обед был — Анна Карловна угощала хорошо. Закуски, жаркое, пироги.
Девочки влюблены все — романы у них. Атя — Катя, старшая дочь — без ума от девятнадцатилетнего зефира, розового, аппетитного Черкесова — Юрия Юрьевича, художника. Красивый мальчик, нежный.
Лёля, разошедшаяся с Поповым — Борисом Петровичем, театральным художником — в восемнадцатилетнего Сазонова влюблена, тоже художника.
В Атю влюблён какой-то маленький юнец — putto скверный, херувимчик противный.
Попова переманила Надя Бенуа — Надежда Леонтьевна, племянница Шуры, дочь Леонтия Николаевича. Была неразлучная прежде с девочками, а теперь у них не бывает.
Всё это мне рассказала Анна Карловна, полусмеясь:
— У них, видите ли, свой "Декамерон" — как у Боккаччо! Романы, интриги!
Обедали эти юнцы — Черкесов, Сазонов — и Степан Петрович Яремич, искусствовед.
Шура — Александр Николаевич Бенуа — которого я не видел месяца два, сначала со мной, как мне показалось, был холоден. Встретил сдержанно, без прежнего тепла.
Потом как по-старому — разговорились, оттаял.
Показывал мне кое-что из эскизов — театральные работы свои. И новую постановку "Петрушки" — балета Стравинского, который он оформляет снова.
— Как тебе, Костя? — спрашивал он.
— Хорошо, Шура. Как всегда у тебя.
Домой пришёл к десяти вечера — пешком в темноте, по пустым улицам. Не мог попасть на трамвай — не ходили почти.
Пил чай с Мифом дома. С которым у нас была близость — делали друг другу на кухне, торопливо, страстно.
Легли спать обнявшись.

17 марта

Начал Мифа красками — наконец-то! Перешёл от рисунка к живописи. Кладу первые слои масла, прописываю основные тона лица.
К пяти часам приехал с фарфорового завода Василий Васильевич Кузнецов — скульптор, работает на Императорском фарфоровом заводе. С чиновником Николаем Рафаловичем.
Привезли с собой целый воз фарфора — показывать мне, спрашивать совета.
Чашки ужасного вкуса — расписные, безвкусные. Новые работы завода.
— Что скажете, Константин Андреевич? — спрашивал Кузнецов.
— Ужасно, — сказал я честно.
Потом скульптура самого Кузнецова — его работы. Вполне приличная, даже хорошая, не будучи сверхъестественной. Талантливо, профессионально.
Я одобрил её:
— Вот это хорошо. Продолжайте в этом направлении.
Давал разные советы — как композицию строить, как пропорции соблюдать.
Утомили меня страшно — сидели до начала восьмого часа. Три часа разговоров!
Наспех пообедал после их ухода — проглотил что было на кухне.
Пошёл к Платеру — Евгению Феофиловичу. Взял у него обратно много вещей из наших залежей — те работы мои, что не продались на аукционе.
Снёс ему свою акварель новую, на которой он хочет нажить несколько денег — продать выгодно.
— Евгений Феофилович, вот эта должна пойти хорошо, — сказал я.
— Посмотрим, Константин Андреевич. Постараюсь.
Вернулся домой поздно.
Миф был дома, ждал меня.
Мы легли спать вместе.
Устал за день.
Заснул быстро.

16 марта

Рисовал Мифа с утра — продолжал портрет. Четвёртый сеанс. Работа идёт хорошо.
Потом с Ксенией — Ксенией Леопольдовной Поляковой — по её просьбе пошёл на квартиру Набоковых. К их сестре Коломейцевой — Нине Дмитриевне, жене вице-адмирала Николая Николаевича Коломейцева.
Владимир Дмитриевич Набоков и его супруга Елена Ивановна уже покинули Россию — уехали. Сестра его осталась.
Помочь ей выбрать картины — она хочет продавать, нужны деньги.
Ни к чему это было — мог бы не жертвовать своего времени. Картины слабые, продать их трудно будет. Но отказать Ксении было неудобно.
Потом к Остроградскому в Европейскую гостиницу — встретился с ним.
Объяснил ему, что за мной нет никакой вины — это по поводу нового общества "Друзей книги". Какие-то недоразумения были, слухи. Я разъяснил ситуацию.
Вернулся домой усталый.
Вечером гости — Валечка Нувель, Анюта, Миф и непрошеный Женечка — племянник пришёл сам, без приглашения.
Валечка пропел свои три новых романса на французские слова XVIII века — он композитор тоже, не только критик. Очень милые романсы, изящные. В особенности на слова La Harpe'a — Жан-Франсуа де Ла Арпа, французского поэта и критика XVIII века.
Читал Анюте стихи для нашей книги — тексты Валечки для "Фейерверков и масок". Анюта слушала, одобряла.
Валечка ночевал — остался в комнате Мифа.
Я с Мифом легли в мою постель.
Спали вместе, обнявшись.

15 марта

Рисовал Мифа — продолжал портрет. Третий сеанс. Наношу основные тона, прорабатываю черты лица.
Приезжала к пяти Солдатенкова — Вера Васильевна, жена коллекционера. Сидела почти до семи вечера.
Мне с ней скучно — несмотря на демонстрацию всех её шармов. Кокетничала, улыбалась, наклонялась так, чтобы видно было декольте.
Она меня не победит никак — не интересна мне женщина так.
Говорила о своём портрете — хочет, чтобы я её написал.
— Константин Андреевич, вы так понимаете женскую душу! Если будете писать меня, вы передадите именно мою суть!
— Возможно, Вера Васильевна.
Приглашала меня летом жить у них в Царском Селе — у них там дача.
— Приезжайте! Воздух чудесный, тишина! Будете работать в парке!
— Спасибо, подумаю.
Вечером дома с Мифом — остались наедине.
Менялись с ним акварелями и рисунками — он подарил мне свои работы, я ему свои. Обменялись. Потом делали друг другу — быстро, страстно.
Спал эту ночь отлично — крепко, без пробуждений. Сердце не мучило.
Миф спал рядом, обняв меня.

14 марта

Рисовал на полотне Мифа — продолжал портрет. Второй сеанс. Углём намечал контуры, формы.
Приходила Анюта — зашла ко мне. Подарил ей бутылку виски — ту, что купил у Полякова недавно.
Она была в восторге:
— Костя! Откуда? Спасибо!
— Пожалуйста. Угости Серёжу.
Пошёл на собрание "Друзей книги" к пяти часам — на Мойку, в квартиру Коленского, Александра Владимировича.
Было неинтересно — обсуждали несущественное для меня: печати, бланки, способ принятия членов, опять об ex-libris'ах. Всё это формальности скучные.
Отвратительно холодно к тому же — и в квартире, и на улице. Мороз крепкий, не топят почти. Сидел в пальто.
Обедал у Поляковых — Владимира Лазаревича и Ксении Леопольдовны. С Дмитрием Васильевичем Серебряковым — который мне неприятен, болтливый.
Потом предложил Владимиру Лазаревичу вместе отправиться к Элленбергу — к Hjalmar Alfredovich, норвежскому антиквару. Посмотреть его товары.
У него много интересных картин и фарфора — разложено в комнате, можно выбирать, покупать.
Смотрели, обсуждали. Я облюбовал несколько гравюр.
Пили чай у него. Потом вернулись к Поляковам, пили чай и там.
Домой поздно — около одиннадцати вечера.
Миф обо мне беспокоился — долго не было меня. Звонил к Поляковым, спрашивал, где я.
— Костя, где ты был так долго? — встретил он меня.
— У Элленберга ходили. Смотрели картины.
— Я волновался.
— Извини.
Обнял его.
Легли спать вместе.
Миф прижался ко мне.
Заснули обнявшись.

13 марта

Начал портрет Мифа — наконец-то! Большой овал. Буду писать маслом — серьёзная работа, не набросок.
Рисовал сеанс — первый. Миф сидел в кресле, я делал предварительный рисунок углём на холсте. Намечал пропорции, положение головы.
В половине четвёртого пришёл Тройницкий — Сергей Николаевич, директор Эрмитажа. Сделал с меня фотографию для архива "Друзей книги" — того самого общества любителей, куда я вступил.
Сидел после, смотрел книги из моей коллекции. Обсуждали издания XVIII века, гравюры.
После обеда с Мифом пошёл оценивать гравюры Цемировых — Евгения Владимировна просила посмотреть, что можно продать.
Позвала она тётю Милю и тётю Олю — родственниц каких-то. Ужасные все они чудища — отвратительные, глупые бабы. Охали, ахали, всё трогали руками.
— Ой, а это дорогое?
— Ой, а это красивое?
Еле вытерпел.
Оценил гравюры — несколько можно продать, остальные слабые.
Дома с Мефодием пили чай на кухне. Разговаривали.
Он попросил меня кое-что. Интимное. Я согласился, но потом передумал — сказал ему, что обещал их не делать. Те вещи, о которых он просил.
Миф расстроился немного, но не настаивал.
Легли спать вместе.
Обнялись в темноте.
Заснули.

12 марта

Утром заезжал Бурцев — заказчик мой. Привёз деньги за "Арлекина и Смерть", забрал работу. Заказал ещё несколько вещей.
— Константин Андреевич, можете сделать ещё в таком же духе?
— Могу.
Потом я был у доктора Березовского — показать горло. Беспокоило последние дни.
Дома ничего не делал после — отдыхал. С Мифом пил какао на кухне. Сидели, разговаривали о пустяках.
Органный концерт Баха в половине седьмого — в Консерватории. Пошёл один.
Орган гремел, наполнял зал звуком. Прекрасная музыка. Слушал, забывшись.
На концерте Вера Павловна Зилоти впилась в меня — жена Александра Ильича Зилоти, пианиста и дирижёра. Увидела меня в антракте, подошла:
— Константин Андреевич! Как давно мы не виделись!
— Здравствуйте, Вера Павловна.
— Приходите к нам непременно! Я вас жду!
Приглашала к себе настойчиво. Я пообещал, но не уверен, что пойду.
После концерта — чай у Анюты наверху. С ней и детьми посидел.
Потом дома у себя. Миф был дома тоже.
Мы легли спать вместе.
Спали обнявшись.

11 марта

Не работал, встал поздно — спал до одиннадцати. Устал от корректуры.
Ходил к Цемировым снести им деньги за картину — те деньги, что получил от Элленберга за морской пейзаж van der Hulst'а. Для Жени царскосельской — Евгении Владимировны, вдовы брата Александра.
Все трое молились в церкви — Николо-Богоявленский морской собор. Женя с сёстрами — Марией, Верой и Екатериной.
Туда за ними я пошёл. С трудом в толпе искал — служба шла, народу много. Нашёл Веру Владимировну и с ней пошёл к ним домой.
Отдал деньги Жене. Она поблагодарила, чуть не расплакалась:
— Константин Андреевич, спасибо вам. Очень нужны деньги.
— Пожалуйста, Евгения Владимировна.
К четырём часам был на Мойке у Коленского — Александра Владимировича, горного инженера и библиофила. На собрании "Друзей книги" — нового общества любителей книг.
Собралось десять человек. Читали устав — параграфы, правила. Выбрали председателя — Тройницкого, Сергея Николаевича — и шесть членов правления. Меня среди них выбрали тоже.
Но я поставил условие, чтобы мне не поручали никакой должности — никакого секретарства, никакой организационной работы.
— Согласен быть членом правления, но без обязанностей, — сказал я.
Согласились.
Я не уверен, не сделал ли глупости, войдя к ним. Большинство из них ничего не понимает в книгах — глупо занято налепкой ex-libris'ов. То есть всё равно что билетов от конок — дурацкое занятие.
Ушёл домой со страшной головной болью — голова раскалывалась. Лежал на диване.
Болтал с Мифом. Подарил ему этюд — пейзаж неоконченный масляными красками — и два рисунка ню от Colarossi углём с красным карандашом. Старые работы мои, из Парижа, из академии Коларосси.
Миф обрадовался:
— Костя, спасибо! Красиво!
Обедал в половине восьмого у Поляковов — Владимира Лазаревича и Ксении Леопольдовны. Один, без других гостей. Мило и уютно было.
Говорили более всего о картинах и собирании — о том, что покупать, как оценивать, где искать.
К десяти за мной зашёл Миф — проводить домой.
Пили чай у Поляковых втроём.
Дома вызвали Анютку — она спустилась ко мне. Посидели, поговорили.
Лёг спать поздно.
Голова болела всё ещё.

10 марта

Утром пришёл метранпаж Гаврилов — технический редактор типографии. И мы с ним часа три работали над корректурой — вычислением страниц, расположением текста и иллюстраций, разметкой. Для книги "Фейерверки и маски".
Сидели за столом, считали, проверяли.
— Вот здесь нужно перенести, — говорил Гаврилов.
— Да, согласен.
Никуда не выходил весь день — сидел дома, работал.
Помогал Мифу вставить "Пашни" — пастель мою — в новую раму. Миф купил раму, мы вместе осторожно вставляли картину, закрепляли.
— Осторожнее, — говорил я.
— Держу, держу, — отвечал Миф.
После обеда пришёл Элленберг — Hjalmar Alfredovich, норвежский антиквар. За картиной Цемировых — решил купить морской пейзаж van der Hulst'а.
Принёс интересные рисунки Gozzi — Карло Гоцци, итальянского драматурга XVIII века. Иллюстрации к его пьесам, эротические сцены. Лучше тех, что я приобрёл у Платера недавно.
Я купил два рисунка — заплатил Элленбергу. Хорошие работы.
Потом пришёл Платер — Евгений Феофилович. Смотрели старинные рисунки вместе — те, что у меня есть. Обсуждали, оценивали.
К чаю пришла Анюта с Женей. И Миф присоединился.
Пили чай на кухне, ели пряники.
После ухода Элленберга и Платера ещё долго сидел с племянниками. И журил за ипохондрию подошедшего Диму.
— Дима, что с тобой? Ты всё время грустный какой-то.
— Так, дядя Костя. Настроение плохое.
— Не надо хандрить. Ты молодой, здоровый. Живи.
— Легко сказать.
— Знаю, что не легко. Но всё равно — живи.
Дима кивнул.
Племянники ушли поздно.
Миф остался ночевать. Мы легли в постель, обнялись.
Спали вместе.

9 марта

Корректура с утра — продолжал проверять оттиски для "Фейерверков и масок". Глаза устали.
Потом к половине четвёртого на Мойку — в квартиру Александра Владимировича Коленского, горного инженера, промышленника и библиофила.
Собрание учредителей нового общества любителей книги. Меня зовут через Тройницкого — Сергея Николаевича, искусствоведа, директора Эрмитажа — в члены-учредители.
Кроме немногих знакомых — Сиверса (Александр Александрович, коллекционер, работает в Эрмитаже), Нелидова (Юрий Александрович, чиновник министерства иностранных дел, библиофил), хозяина Коленского, Аргутинского-Долгорукова (князь Владимир Николаевич, историк искусства, хранитель Эрмитажа), Казнакова (Сергей Николаевич, историк искусства, был в свите царя), Тройницкого — много мне неизвестных людей.
Сидели в гостиной Коленского, обсуждали устав общества, цели, взносы.
Собрание и разговоры мне не понравились — слишком много говорили о формальностях, о параграфах. Скучно.
И я не очень охотно вступил в это общество, но нет причин отказаться. Отказ был бы невежливым.
После обеда приходил Поляков — Владимир Лазаревич — смотреть картину Pillmont'а. На марину — морской пейзаж Мишиной, Михаила Цемирова.
— Неплохая работа, — сказал Поляков.
— Купите?
— Подумаю.
Сидел довольно долго — пили чай, разговаривали. Разговор неинтересен — он не умён и наивен, но очень хороший парень. Добрый, порядочный.
Вечером мыл голову себе — давно не мыл, грязная была.
Звонил ко мне Владимир Алексеевич Щуко — архитектор, художник из "Мира искусства". Предлагал написать портрет его сестры маслом — Лидии Алексеевны Тарновской.
— Константин Андреевич, не возьмётесь?
Я ответил ни два, ни полтора — не согласился прямо, но и не отказал. Не хочу писать портреты маслом сейчас — долго, утомительно.
До двух часов ночи держал корректуру — продолжал проверять. Работал при лампе, устал страшно.
Лёг спать поздно.
Миф был дома, спал уже.

8 марта

Утром сделал на Мифе — быстро, оба возбудились сразу.
Держал корректуру после — проверял оттиски для "Фейерверков и масок". Валечкины тексты к моим картинам. Читал, исправлял.
К завтраку приходил Миша Цемиров — Михаил Владимирович, брат Жени царскосельской. Жалкий, утомительный идиот. Говорил без умолку, жаловался на жизнь, на большевиков, на нехватку денег.
— Константин Андреевич, как же нам жить? Что делать?
— Не знаю, Михаил Владимирович.
— А вы продаёте картины? Может, мне тоже попробовать что-то продать?
— У вас есть что продавать?
— Ну, кое-что осталось...
Долго не мог уйти — сидел, вздыхал, жаловался. Я терпел, но устал от него страшно.
К половине пятого пришёл Валечка — Вальтер Федорович Нувель. Прочёл ещё новые стихи для книги — о письме. Текст к одной из моих картин с дамой, пишущей любовное письмо.
Очень удачные стихи — изящные, точные. В духе XVIII века.
— Вальтер Федорович, прекрасно! Именно так!
— Рад, Костенька!
После обеда заходил Элленберг — Hjalmar Alfredovich, норвежский антиквар. Смотреть цемировскую картину — ту, что я взял у Жени продать. P. van der Hulst.
Рассматривал долго, оценивал:
— Хорошая работа. Могу купить. Но недорого.
— Сколько?
Назвал цену. Невысокая, но лучше, чем ничего. Для Жени любые деньги сейчас важны.
Весь вечер держал корректуру — продолжал проверять. Глаза устали.
Миф был дома. Мы легли спать вместе.
Перед сном я вспомнил: сегодня День работниц — Международный женский день. В 1913 году его праздновали впервые в России, теперь большевики подхватили.
На улицах днём видел несколько групп работниц с красными лентами.
Заснул, думая о корректуре.

7 марта

Рисовал сегодня Диму и решил сегодня кончить — было двадцать сеансов. Хватит.
Закончил портрет.
Мне не нравится — некрасиво, сухо, зализано. Слишком выглаженно, без живости. Нет той свободы линии, которую я хотел.
Но всем нравится из-за сходства:
— Дядя Костя, как похоже! — восхищался Женька.
— Вылитый Дима, — говорила Анюта.
Сам Дима смотрел довольный.
А я кончил с чувством, что я бессилен сделать так, как я понимаю. Как Dumonstier — Даниэль Дюмустье, французский портретист XVI века. Как Lagneau — Никола Ланьо, французский рисовальщик. Как Holbein — Ганс Гольбейн Младший, немецкий мастер.
Ишь, куда гнёт! — усмехнулся я сам над собой. Хочу как великие мастера, а получается посредственно.
Но портрет готов. Дима доволен. Анюта довольна. Это главное.
К завтраку приезжала Женя царскосельская — Евгения Владимировна из Царского Села. Приехала в город по делам.
Завтракали втроём — я, Анюта и Женя. Блины доедали масленичные — Анюта напекла ещё.
Женя рассказывала о жизни в Царском:
— Константин Андреевич, там совсем пусто стало. Дворцы закрыты, парки пустые. Страшно как-то.
— А мальчики как? — спросила Анюта.
— Мальчики хорошо. Андрюша в школу ходит, Саша дома пока.
После завтрака Женя уехала обратно в Царское Село.
Я остался один дома. Смотрел на портрет Димы.
Не нравится мне. Но что сделано, то сделано.
Вечером Миф вернулся — пришёл домой, наконец.
— Где был? — спросил я.
— У Кралина, — ответил он просто.
Я промолчал.
Мы легли спать вместе. Не делали ничего — оба устали.
Лежали обнявшись в темноте.

6 марта

Работал над портретом Димы с утра — почти закончил. Ещё пара штрихов.
Потом к пяти часам заходил к Полякову — Владимиру Лазаревичу — менять деньги. У него можно обменять рубли на что-то более стабильное.
Он меня пригласил непременно обедать вечером:
— Константин Андреевич, приходите к семи с половиной. Будут интересные люди.
Я согласился.
Ушёл от него, ходил к Цемировым — к Евгении Владимировне Цемировой, моей невестке, вдове брата Александра. Живёт в Царском Селе с сыновьями Андрюшей и Сашей.
Семья покойного генерала Владимира Михайловича Цемирова — её отца, военного юриста — лишилась и пенсии, и жалованья, и всех своих накоплений после революции. Женя живёт бедно.
Я взял у неё картину — P. van der Hulst'a, голландского художника. Питер ван дер Хюлст. Морской пейзаж.
— Евгения Владимировна, продаёте?
— Да, Константин Андреевич. Нужны деньги очень. Мальчиков кормить надо.
— Я попробую пристроить. Покажу Полякову.
Заходил домой ненадолго, к половине восьмого опять к Поляковам. Снёс картину на показ.
— Владимир Лазаревич, посмотрите. Хорошая работа.
Он рассмотрел:
— Неплохо. Подумаю.
У них за обедом сидел неинтересный английский двадцатилетний лейтенант — молчаливый, угрюмый. Похож лицом на Петра III — вытянутое лицо, выпуклые глаза.
И Дмитрий Васильевич Серебряков — которого я не люблю. Болтливый, самодовольный.
Но зато очень вкусный обед — с виски, что по теперешним временам так приятно. Мясо, закуски, пироги.
Я ел, пил виски, слушал разговоры вполуха.
Серебряков рассказывал какие-то истории, смеялся громко. Лейтенант молчал, ел.
В десять часов домой вернулся.
Мифа не было дома — ночевал у Кралина. Опять.
Я лёг спать один.
Думал о Мифе, о Кралине. Ревновал, злился.
Но что я могу сделать?
Заснул поздно, беспокойно.