​​#лингвистика #философия
Как я указывал в предыдущих постах, имеются основания считать, что индоевропейское сакральное пространство состояло из двух компонентов — малого и большого пространства, притом на восточной границе большого находился столп, символизировавший ось мира. В концептуальном плане столп и ограничивал «освоенное» пространство, и служил указателем к дальнейшему расширению, к метафизическому пределу (области богов). Предполагалось, что движение в эту сторону возглавляет бог войны и грома (Марс у римлян, Индра у ведийцев) — воплощение «второй функции» в терминологии Ж. Дюмезиля.

Эти наблюдения интересно соотнести с тем, как пространственные показатели (предположительно) использовались в праиндоевропейском языке. В связи с чем хотел бы обратить внимание на относительно новую статью итальянской исследовательницы А. Бартолотты «Пространственно-временной дейксис и когнитивные модели в ранних индоевропейских языках» (2018). Статья вышла в авторитетном журнале «Cognitive Linguistics», и может служить примером того, как методы когнитивной лингвистики позволяют улучшить наше понимание индоевропейских языков.

Вслед за классиками когнитивной лингвистики (Дж. Лакофф, М. Джонсон, а вообще эту дистинкцию ввел Б. Уорф) А. Бартолотта различает две модели концептуализации времени: эгоцентрическую (Ego-Reference-Point) и аллоцентрическую (Time-Reference-Point). Эти модели базируются на пространственных моделях (об аллоцентрическом кодировании пространства см. здесь). В эгоцентрической модели центром выступает сам говорящий, так что прошлое и будущее ориентированы относительно него: «впереди нас ждет успех», «все проблемы остались позади» etc. (кстати, есть языки, где будущее дано позади говорящего, о чем см. мою книгу с. 310–319). В аллоцентрической модели само время представлено в виде абстрактного ряда или последовательности, и события ориентированы друг относительно друга («понедельник предшествует вторнику», «четверг следует за средой»), притом оно либо может не иметь какой-то конкретной пространственной привязки, либо может быть привязано к ландшафту («утро восточнее обеда» и даже «утро к реке от обеда», за примерами вновь отсылаю к своей книге).

А. Бартолотта подробно проанализировала материал Ригведы и гомеровский эпос, а также оценила по словарям общую траекторию развития значений и пришла к следующим интересным выводам.

🔹Во-первых, в большинстве исторически зафиксированных индоевропейских языков смешиваются эти две модели, с акцентом на эгоцентрической (мои примеры из русского языка выше говорят, что и у нас они смешаны). Однако она отмечает, что имеется явная динамика: от доминирования аллоцентрической модели к доминированию эгоцентрической (т. е. от «времени» как самостоятельной сущности и точки отсчета ко «времени», привязанному к эго).
🔹Во-вторых, и это особенно важно, в Ригведе и у Гомера эгоцентрическая модель времени вообще не используется. Этот факт вкупе с косвенными данными других языков позволяет считать, что исконной праиндоевропейской моделью была аллоцентрическая.
🔹В-третьих, это была вполне конкретная аллоцентрическая модель — с привязкой к сторонам света (и подобное действительно можно найти в архаичных языках). Бартолотта называет это «фреймом дневной ориентации»: события «до» и «после», «пред-» и «за-» описывались с отсылкой к «линии» с Востока на Запад, т. е. согласно движению Солнца (ср. с моделью у индейцев амундава). Это коррелирует с реконструкцией для праиндоевропейского языка так называемой абсолютной системы пространственной ориентации (вместо «дерево справа от дома» конвенционально говорится «дерево к востоку от дома»), поэтому можно предположить, что она просто отображалась на область времени («утро восточнее обеда»). У этого фрейма тоже был свой «перед» и «зад»: время течет с востока на запад, поэтому предшествующие события — «к востоку», а последующие — «к западу».

На самом деле, довольно сложная реконструкция с большим количеством деталей, и она ставит много новых вопросов по эволюции пространственно-временных моделей и значений.