После оттепели возник ответный механизм — самиздат и тамиздат. Запрещенные тексты перепечатывали на машинках, фотографировали, микрофильмировали, позднее копировали на ксероксах; книги и журналы передавали из рук в руки. В детстве я еще застал такие издания, например, читал воспоминания Светланы Аллилуевой. К 1970–1980-м в ленинградских семьях могли существовать целые домашние библиотеки из запрещенной литературы — от Оруэлла, Набокова и Булгакова до Солженицына, Пастернака, Цветаевой, Гумилева и Бродского.
Для изготовления самиздата использовались самые различные способы: чаще всего — перепечатка на машинке, позднее стали использоваться и более совершенные — фотокопирование и микрофильмирование текстов, изготовление так называемых «восковок» для печатания на ротаторе. Изредка удавалось получить доступ к электронно-вычислительным устройствам (машина «Эра» и др.), еще позже — со второй половины 70-х годов — к начавшим проникать в страну ксерокс. Все эти устройства находились на «производственных площадях», причем в особо охраняемых помещениях, — в различных НИИ и других учреждениях, а посему использование их для самиздатских целей сопряжено было с громадным риском, и не раз заканчивалось уголовным преследованием.
Тиражи самиздатских книг, особенно стихотворных сборников, достигали фантастических размеров и не поддаются хоть какому-либо учету. Они далеко превосходили тиражи показных изданий поэтических сборников некоторых поэтов (например, Мандельштама и Цветаевой), вышедших в 60-е и 70-е годы в серии «Библиотека поэта» и предназначенных преимущественно для продажи в валютной «Березке». На черном книжном рынке на них назначались умопомрачительные цены, да и состав сборников был исковеркан, будучи тщательно просеян сквозь идеологическое сито. Тиражирование не прошедших цензуру произведений со временем приобрело характер цепной реакции или снежного кома, что неудивительно: почти каждый читатель, получивший на короткое время (порой — только на ночь) тот или иной текст, считал своим святым долгом не только оставить для себя копию, но и сделать «закладку» на машинке — обычно на папиросной бумаге (знаменитое: «"Эрика" берет четыре копии») — для друзей.
Для государства проблема была не только в отдельных запрещенных книгах. Самиздат ломал саму монополию государства на производство и распространение текста. Председатель КГБ Юрий Андропов в записке 1969 г. прямо называл его «тревожным» явлением и сообщал в ЦК о мерах по пресечению его влияния. За хранение и распространение бесцензурной литературы следовали обыски, профилактические беседы, увольнения, исключения из профессиональных организаций, а в политических делах — уголовное преследование по статьям об «антисоветской пропаганде» и распространении «клеветнических измышлений».
Так что это характерная российская петля: чем жестче государство пытается установить монополию на публичное слово, тем активнее возникают параллельные каналы его распространения. Меняются технологии, но конфликт между контролем над информацией и самостоятельным распространением текстов имеет гораздо более долгую традицию.