Профессорский кот

Выше я уже писала, что меня в истории с ростом кредита домохозяйствам очень интересует вопрос, почему в обществе сильно изменилось отношение к долгу. Ведь довольно долгое время идея «жить по средствам» представлялась как важная моральная норма.
 
Условия для перемен в США сложились еще в начале XX века, когда идея покупок дорогостоящих товаров (автомобиль, бытовая техника, мебель) в рассрочку стала восприниматься как разумная опция. Об этом пишет историк Lendol Calder в книге Financing the American Dream. Тему развивает историк Louis Hyman в книге Debtor Nation, где показано, как создавались институциональные предпосылки развития кредита домохозяйствам. В частности – возможность перепродавать подобные кредиты. Стимулировала развитие этой истории, как ни странно, государственная жилищная политика времен Нового курса.
 
Еще интереснее сравнительная часть этой истории, описанная Gunnar Trumbull в книге Consumer Lending in France and America. Насколько я понимаю, основной аргумент Trumbull состоит в том, что в США кредит стал восприниматься как часть социального включения, когда малообеспеченные семьи могут получить доступ к нормальному уровню жизни. Во Франции при этом потребительский долг длительное время воспринимался как социально рискованный, и идея жизни по средствам продержалась там намного дольше.
 
Результатом стал и сдвиг языковой нормы – Penaloza&Barnhart (2011) описывают появление категорий «нормального/хорошего» долга – ипотека, образование, автомобиль или другие активы, необходимые для работы. Отдельно они отмечают, что нормализация долга может приводить и к чрезмерному увлечению кредитом, которое в итоге вредит заемщику больше, чем приносит пользы, и призывают обращать внимание в рамках программ финансовой грамотности на то, зачем берется кредит, какие выгоды он принесет; а финансовым посредникам они предлагают проактивно учитывать уровень закредитованности заемщиков-физлиц.
 
Правда, их призыв к банкам быть более внимательными к гражданам, берущим кредит, услышан не был. Банки осознали, что они не просто устанавливают цену, они могут еще и индуцировать спрос. Bertrand et al. (2006). провели эксперимент, в котором один из банков (в ЮАР) случайным образом менял условия и оформление своих рекламных писем. Оказалось, что некоторые варианты дизайна рекламы кредита повышали спрос примерно также, как и снижение ставки процента на 1-4 п.п.
 
Когда кредитор может до некоторой степени контролировать спрос, грань между спросом и предложением стирается. А в условиях низкой финансовой грамотности может стать серьезной проблемой. Lusardi&Tufano (2009) показали, что чем ниже понимание концепций долга, кредита, начисления процентов и пр., тем хуже выбор способа кредита, выше невнимание к лишним комиссиям, и тем чаще ощущение своего финансового положения как чрезмерно закредитованного.
 
В России распространение массового потребительского кредита было, можно сказать, стремительным: в начале 2000-х его почти не было, а к 2008 г. граждане были должны банкам уже порядка четырех трлн руб. Финансовая грамотность при этом росла относительно медленно и ожидаемо неравномерно (выше у молодежи, более образованных и более обеспеченных людей). Но, как отмечает Банк России, даже простой процент пока представляет сложности для значительной части населения.
 
Похоже, что последовательность в наращивании потребительской закредитованность примерно такая: сначала появляются институциональные условия, в которых банкам выгодно такой кредит выдавать. Они начинают активно продвигать эту услугу, заемщики откликаются на рекламу, получают определенные выгоды, но и набивают шишки, регуляторы начинают внедрять стандарты, защищающие права не слишком финансово грамотных заемщиков, банки продолжают придумывать новые продукты в этой области. Социальные нормы, похоже, меняются вслед за выгодой…

Угадайте, что здесь происходит (некоторое отношение к экономике имеется). Ответ дам через пару дней.

Но за этим последовал и культурный сдвиг. Долг постепенно перестал быть признаком того, что человек «живёт не по средствам». Ипотека стала способом купить нормальное жильё, автокредит позволял получить автомобиль раньше, образовательный кредит давал возможность инвестировать в человеческий капитал. Кредит начали воспринимать как обычный инструмент распределения расходов по жизненному циклу.
 
И тут появляется петля обратной связи: сначала изменение банковского бизнеса делает кредит более доступным, что позволяет большему количеству людей им воспользоваться. А затем массовое использование кредита меняет социальную норму: если ипотека есть почти у всех вокруг, быть должником уже не выглядит чем-то не слишком приемлемым.
 
При этом спрос на кредит определенно не существует независимо от предложения. В полевом эксперименте Marianne Bertrand с соавторами меняли оформление реальных предложений потребительских займов и смотрели на различия в результатах. Некоторые совершенно нефинансовые детали рекламы увеличивали спрос примерно настолько же, насколько снижение процентной ставки на 25%. Что напоминает нам о том, насколько важна финансовая грамотность, и как полезен период охлаждения по кредиту.
 
Я нашла еще любопытную литературу о том, как происходила нормализация долга. В выходные соберу отдельный пост про некоторые такие исследования от американской «кредитной революции» начала XX века до исследований о финансовой грамотности и о том, как сами банки формируют спрос на кредит.

В деятельности банковской системы развитых стран есть интересный сдвиг: лет 100-120 назад банки кредитовали скорее фирмы, но затем ситуация начала меняться, и сегодня значительная часть банковского кредитования приходится на домохозяйства (в основном – на ипотеку). Это видно на прилагаемом графике, построенном по данным, собранным Jordà, Schularick & Taylor для работы с говорящим названием The Great Mortgaging (или версия препринта NBER).
 
Простое объяснение произошедшему сводится к тому, что люди захотели занимать. Но исследования показывают, что был и вклад другой стороны. Банковская система научилась выдавать домохозяйствам гораздо больше кредита. Скоринг, стандартизация, секьюритизация, дерегуляция... сделали розничное кредитование массовым и масштабируемым. В исследовании американского ипотечного бума Mian & Sufi показывают, что в в начале 2000-х кредит быстрее рос там, где доходы и занятость росли хуже, а отказы по ипотеке резко снижались; это трудно объяснить только ростом спроса на кредит.

Следующее заседание Городского экономического семинара состоится 24 сентября в 18-00. Дмитрий Веселов (НИУ ВШЭ) представит доклад «Модели долгосрочной социально-экономической динамики».
 
Отправная точка в некотором смысле ожидаема: за последние 200 лет человечество достигло невиданного ранее прогресса в уровне доходах на душу населения и других показателях экономического развития. Но почему уровень жизни в итоге вырос? Устойчив ли этот тренд, и есть ли условия, которые могут способствовать его поддержания? Наконец, каковы закономерности успехов и провалов развития в доиндустриальную и современную эпоху? Докладчик обещает обсудить ответы на эти вопросы на основе новейших исследований в области экономики развития.
 
Мероприятие состоится очно (Гагаринский зал; вход с ул. Гагаринская, д. 6) и онлайн. В любом случае просьба зарегистрироваться здесь.

Если вы сомневаетесь, приходить ли, приходите! Вживую всегда приятнее 😊

#семинар

Продолжаю обновлять курс по макрофинансам и вспоминать интересные факты, идеи и теории. Вот например мысль, которую базовый курс по макроэкономике обходит стороной, потому что в нем репрезентативные агенты (т.е. один условный потребитель, один условный производитель и т.п.).

Представим себе, что у нас не одно домохозяйство, а несколько, но все они одинаковые. И ограничимся пока закрытой экономикой. Пусть одно домохозяйство должно другому 1000 рублей. Для первого домохозяйство это обязательство, а для второго – актив. Но если мы посмотрим на общую финансовую позицию всех домохозяйств в закрытой экономике, то внутренний чистый долг будет равен нулю (актив одного сложится с обязательством другого). В этой логике долг макроэкономического значения как будто не имеет.

Но как только мы позволим домохозяйствам отличаться, картина поменяется весьма радикально. Домохозяйства-кредиторы имеют такой доход, который позволяет им что-то откладывать. У них потребление доходом не особенно ограничено. Домохозяйства-заемщики, напротив, скорее живут от зарплаты до зарплаты, и занимают именно потому, что им на что-то важное не хватает. Тогда получается, что домохозяйство с высоким долгом и ограниченным доступом к новым займам тратит дополнительный рубль дохода почти целиком, а домохозяйство-кредитор может дополнительный рубль дохода не потратить вообще. (кто экономику изучал, понял, что речь о предельной склонности к потреблению)

И вот тут уже становится интересно: как только доходы начинают перераспределяться в пользу кредиторов (при высокой долговой нагрузке), в экономике может начаться спад: кредиторы уже тратят достаточно, а заемщики тратить столько, сколько они бы хотели, не могут, и часть их спроса из экономики уходит. То есть, распределение долгов и активов между домохозяйствами в таком случае уже имеет значение, потому что должники и кредиторы по-разному тратят.

Этот пример наглядно показывает, почему макроэкономика все больше интересуется распределением и неравенством – это меняет ситуацию не только на уровне отдельных домохозяйств, но и на уровне всей экономики в целом.

Продолжу начатую недавно тему интересных макроэкономических баз данных. На прошлой неделе я рассказывала про Jordà–Schularick–Taylor Macrohistory Database (18 развитых экономик с 1870 года). Но она рассказывает историю нынешних богатых стран. И поскольку многих интересует более широкий контекст, неудивительно, что появилась Global Macro Database.
 
Собрали ее Karsten Müller, Chenzi Xu, Mohamed Lehbib и Ziliang Chen. Это весьма амбициозная попытка собрать в одном месте длинные сопоставимые макроэкономические ряды практически для всего мира. Сейчас база включает 243 страны и территории и 46 основных показателей. Среди них есть ВВП и его компоненты, инфляция, безработица, население, валютные курсы, процентные ставки, денежные агрегаты, кредит, государственные доходы и расходы, долг, внешняя торговля и другие привычные макроэкономические переменные.
 
Авторы стараются решить проблему того, что разные источники хорошо покрывают разные страны и разные периоды. Современные данные есть у IMF, World Bank, OECD и других международных организаций, но вот более ранние приходится доставать из исторических баз и национальной статистики. Создатели GMD объединили 32 современных источника плюс 78 исторических наборов. И конечно, им пришлось выработать правила для стыковки рядов – и на эти правила может быть полезно посмотреть! В результате для многих переменных получаются истории существенно длиннее, чем в известных международных базах.
 
Такие данные позволяют смотреть, насколько выводы, сделанные на данных по развитым странам, применимы к остальному миру. Сами авторы в работе, представляющей базу, показывают два применения длинных рядов: оценивают долгосрочные последствия финансовых кризисов и температурных шоков для выпуска.
 
И отмечу еще одну особенность этой базы: она задумана как обновляемый open-source проект. Данные можно скачивать напрямую или получать через R, Python и Stata. Так что это не только база для работы, но и пример построения удобной и актуальной для исследователя/пользователя этих данных инфраструктуры.

#в_помощь_исследователю #данные

После поста про Таунсенда в комментариях задали вопрос, о котором и я задумалась – а можно ли его модель применить к исламскому банкингу? (На всякий случай предупрежу – я не специалист в исламских финансах, рассказываю, как сама понимаю).
 
Напомню идею Таунсенда в одном предложении. Если предприниматель знает, сколько на самом деле принес проект, а кредитор может это узнать только в результате затратной проверки, то долговой контракт оказывается очень удобной конструкцией: пока заемщик платит оговоренную сумму, кредитору вообще не нужно выяснять, насколько успешным был проект. Проверка нужна только тогда, когда заемщик говорит, что заплатить не может.
 
А теперь представим другой тип финансирования: не фиксированный платеж, а разделение прибыли. Именно такой принцип лежит в основе некоторых классических исламских контрактов (например, mudaraba и musharaka). Там кредитор в той или иной форме становится участником результата проекта и получает не заранее фиксированную сумму, а долю в прибыли.
 
С точки зрения распределения риска это выглядит очень привлекательно. Но с точки зрения информации тут возникает проблема из работы Таунсенда: если мой платеж зависит от вашей прибыли, мне нужно знать, какова ваша прибыль на самом деле. А это означает мониторинг, аудит, контроль; то есть, более серьезное вникание кредитора в дела предприятия. Получается компромисс: долговой контракт хуже распределяет риск, зато позволяет экономить на информации и проверке. Партнерский контракт лучше распределяет риск, но требует гораздо больше контроля.
 
И тут становится понятнее еще одна особенность исламского банкинга. На практике там широко используются не только чистые контракты разделения прибыли и убытков, но и конструкции, экономически намного больше похожие на долг – например, murabaha, когда банк покупает актив и перепродает его клиенту с заранее известной наценкой. Юридически это не процентный кредит, но информационно у него есть очень удобное свойство: размер платежа не зависит от того, сколько прибыли клиент в итоге получил.
 
Это, конечно, не про вывод «исламский банкинг на самом деле никак не отличается от обычного» (это все же неверно). Это про то, что если институциональные или религиозные нормы ограничивают один тип контракта, экономическая логика поощряет поиск других форм, которые решают те же проблемы стимулов, распределения риска и информации.
 
И в этом смысле Таунсенд помогает увидеть, почему уйти от долговой логики оказывается не так просто. Не потому, что долг является единственно возможной формой финансирования, а потому, что он хорошо работает в мире, где информация асимметрична, а проверка стоит денег.

#долг #экономическая_теория #институты

Каури отлично подходят на роль мелких денег: они маленькие, довольно одинаковые, прочные, легко переносятся и считаются, их трудно подделать. Но чтобы быть деньгами их должно было быть не слишком много и не слишком мало, а как раз достаточно для поддержания повседневного обмена. То есть, нужна и относительная редкость, но и достаточно стабильное предложение. (И тут уже можно предположить, что если раковины каури все еще использовались бы в качестве денег, я бы их с такой легкостью горстями не собирала.)
 
И оказывается, что основной источник денежных каури находился не где угодно, а на Мальдивах. Там Cypraea moneta водились в огромных количествах, но для Бенгалии (сейчас это Бангладеш и приграничная часть Индии), внутренних районов Индии, Юго-Восточной Азии или Западной Африки они были импортным товаром. Получается, что природные условия обеспечили большо «эмиссионный потенциал», а география и транспортные издержки создавали дефицит.
 
Дальше еще интереснее. По версии Янга, именно в Бенгалии каури примерно в первом тысячелетии нашей эры стали полноценными деньгами. Они хорошо работали как мелкая разменная единица при нехватке металлических денег. В некоторых периодах ими платили не только на рынке, но и налоги, штрафы и государственные сборы. А затем эта денежная практика распространилась дальше – в Юго-Восточную Азию, Юньнань и, другим путем, в Западную Африку.
 
С Западной Африкой история особенно интересна. Каури попали в этот регион еще до европейской атлантической экспансии, но с XVI века европейские торговцы начинают массово ввозить их из Индийского океана морским путем. И именно каури становятся важнейшим средством платежа сначала в работорговле, затем в XIX веке – в торговле пальмовым маслом.
 
И тут возникает очень важный поворот. Пока приток каури ограничен, система работает. Но когда европейцы начинают массово ввозить их из Индийского океана в Западную Африку, предложение резко растет, каури обесцениваются, и в некоторых местах денежная система, построенная на каури, начинает разрушаться. То есть каури-деньги отлично укладываются в экономическую логику – отсутствие контроля за предложением денег приводит к их обесцениванию. Попытки государств как-то контролировать их ввод, устанавливать «обменный курс» между разными подвидами каури и т.п. к успеху не привели, и статус широко используемых денег они постепенно утратили. Так что вопрос был в ограничениях, которые работали в одних условиях (местная торговля, масштабы которой отстроены в течение столетий) и перестали работать в других (практически бесконтрольный завоз европейцами).
 
И еще одна важная мысль книги состоит в том, что каури – не «примитивные деньги», а по сути первые глобальные деньги: раковины с Мальдив связывали Индийский океан, Южную и Юго-Восточную Азию, Китай и Западную Африку задолго до появления современной мировой финансовой системы. Это для меня было полной неожиданностью. Если кому-то интересно погрузиться в этот вопрос полнее, предупрежу сразу – книга написана как серьезный академический труд, поэтому читать ее местами довольно сложно.

#экономист_читающий

Когда я была на Мадагаскаре, то активно проходила период «начального накопления капитала»: собирала раковины каури. Вывозить раковины с острова, как это сейчас часто бывает, нельзя, так что весь мой капитал в итоге остался на месте, а мне досталась только фотография на память. Но я всерьез задумалась – раковины я находила легко, и если они использовались в качестве денег, то как это вообще работает? Ведь важное свойство денег – ограниченность предложения, а тут они буквально под ногами лежат. Есть история, как ставший в 1977 году исполнительным директором ЦБ Нигерии Г.О. Нванкво вспоминал, что ребенком подбирал на ярмарках упавшие каури и покупал на них еду с лотков на рынке.
 
Поиск вывел меня на книгу Bin Yang Cowrie Shells and Cowrie Money: A Global History. Выяснилось, что предложение денег – один из важнейших вопросов во всей книге, но с некоторыми неочевидными ответами. (см. ниже)

Продолжим про этимологию слов, под которыми скрывается экономика. Недавно я узнала, что к таким словам относится и «газета».

Изначально это слово обозначало мелкую венецианскую монету – gazzetta. В Венеции XVI века распространялись рукописные листки с новостями – о войнах, политике, торговле, движении кораблей и событиях в других странах (словом, обо всем, что важно для торговли). И стоили эти листки как раз одну gazzetta. Со временем название монеты перешло и на сам этот новостной листок, а затем и на знакомый нам (хотя, возможно, не молодежи) тип периодического издания. Получается, что «газета» - новости, стоимостью в одну gazzetta.

Эта история напоминает о важной связи экономики с новостным фоном. Для Венеции информация о происходящем в других портах, на торговых путях, у торговых партнеров или конкурентов имела вполне себе денежную ценность. Новости были товаром, видимо, во всем времена.

И любопытно, что цена товара в языке стала и названием товара. Монета исчезла, Венецианская республика исчезла, а «газеты» остались, хотя и видоизменились.

#экономическая_этимология

Вчера у нас на Городском экономическом семинары был доклад Филиппа Картаева (МГУ) об их совместной работе с Александром Аслониди про эффект переноса валютного курса в цены в России. Напомню, что это механизм, подразумевающий перенос изменения обменного курса через цены импортируемых товаров в инфляцию. Собственно этот механизм под вопрос не ставится, скорее исследуется, какая часть изменения курса переходит в цены и насколько быстро.
 
Филипп отметил, что из предыдущих исследований мы знаем, что эффект переноса заметно уменьшился в России после перехода к таргетированию инфляции – долгосрочный pass-through снизился с 0,556 до 0,170. И это, на мой взгляд, вполне ожидаемо – если Банк России предполагает, что ослабление рубля будет способствовать росту инфляции, он может заранее предпринять соответствующие действия, и уже они удержат инфляцию на более низких значениях.
 
Но после 2022 года российская экономика сильно изменилась: поменялись география и структура внешней торговли, логистика, способы оплаты импорта, валютный рынок, ограничения на движение капитала. Поэтому прошлые оценки вполне могли перестать работать. Авторы заново оценивают эффект переноса на данных 2015–2025 годов с помощью модели, параметры которой могут меняться во времени (TVP-BVAR-SV). И основной результат: в 2020–2025 годах средний годовой эффект переноса составил около 0,129. То есть ослабление рубля на 10% ассоциируется примерно с 1,29% увеличением инфляции, причем основная часть реакции приходится на первые 4-6 месяцев.
 
Еще интереснее динамика: в пандемийные 2020–2021 годы эффект несколько усилился, а после 2022 года, по оценкам авторов, постепенно снижается. Почему так, авторы пока не дают однозначного ответа (два наиболее очевидных кандидата: перестройка внешней торговли и инфляционное таргетирование с сопутствующей ему более высокой прозрачностью ДКП). Вопрос о динамике этого эффекта вызвал, кажется, больше всего вопросов и интереса. Авторы планируют еще проверить разные варианты модели (в том числе и учесть возможную нелинейность), чтобы окончательно убедиться в робастности результатов.

Будем ждать итоговой публикации!

#любопытное_исследование #семинар

Есть один тип экономических работ, который меня неизменно восхищает. Это работы, в которых авторы берут некоторую довольно абстрактную ситуацию с описанием, кто что знает, кто что может наблюдать, какие действия чего стоят,  а потом показывают, что при таких условиях контракт между людьми должен иметь совершенно определенную форму. Я в очередной раз вспомнила об этом, готовясь к занятиям по макрофинансам и перечитывая классическую работу Роберта Таунсенда 1979 года Optimal Contracts and Competitive Markets with Costly State Verification.
 
Представим очень простую проблему. Предпринимателю нужны деньги на проект. Сам он непосредственно наблюдает, сколько проект в итоге принес, а кредитор этого лично увидеть не может. Кредитор может проверить результат – провести аудит, разобраться в счетах и т. п., но проверка стоит денег. Следовательно, контракт по типу «кредитор получает 20% фактической прибыли», кредитору неизбежно придется проверять, а какова же была фактическая прибыль (и это дорого). Либо верить предпринимателю на слово (и тут возникает соблазн обмана и кредитор опять теряет).
 
И вот тут из модели возникает удивительно знакомая конструкция. Пока дела идут достаточно хорошо, заемщик платит заранее оговоренную фиксированную сумму, и тогда кредитору незачем выяснять, сколько именно тот заработал. Но если заемщик говорит: «Столько заплатить не могу», тогда уже имеет смысл нести затраты на проверку счетов. Иными словами, получается контракт, чрезвычайно похожий на обычный долг: фиксированный платеж в нормальном состоянии мира и проверка при дефолте. Именно такую интерпретацию дает сам Таунсенд.
 
Меня в таких результатах завораживает вот что. Мы часто сталкиваемся с долговыми контрактами и воспринимаем их форму как данность: ну понятно же, взял 100, значит, должен вернуть, например, 110. А если не вернул, начинаются специальные процедуры. Но теория позволяет спросить более интересную вещь: почему контракт устроен именно так? Почему не делить каждый раз прибыль или выручку? Почему не писать сложную формулу платежа для каждого возможного исхода? И тут ответ практически в форме теоремы: если одна сторона знает результат, а другая может его узнать только за деньги (и проверять всех постоянно расточительно), то простой долговой контракт оказывается естественным способом экономить на получении информации.
 
Наверное, именно за такие моменты я особенно люблю экономическую теорию. Она часто позволяет посмотреть на привычный инструмент или институт (долг, страховку, залог, франшизу, устройство аукциона) и увидеть в нем не случайно сложившееся правило, а решение задачи оптимизации.

#долг #экономическая_теория #институты

Последние несколько недель вокруг курса Анны Виленской о средневековой музыке на «Страдариуме» идет довольно бурная дискуссия. В связи с этой ситуаций Григорий Баженов подробно обсуждает, к какому именно результату должен стремиться популяризатор научного знания (правда, Анна Виленская как будто бы не научное знание пыталась популяризировать). А Александр Рубин напомнил, что ошибаются вообще-то все – любой может спутать Новую Зеландию с Австралией, перепутать дату, оговориться, и быть при этом вполне компетентным в своем деле человеком.
 
Но в целом, конечно, это история не про отдельные ошибки и оговорки, а про подход к пересказу научного знания для широкой аудитории. Для себя я формулирую это примерно так: хороший научпоп должен давать человеку возможность вынести из него достаточно корректное представление о том, что на самом деле происходит в соответствующей области знания. Что именно слушатель в итоге запомнит и как он это интерпретирует – не забота лектора. Но исходный материал хотя бы не должен систематически вести слушателя в неверную сторону.
 
Отсюда и скучный вывод – любые факты перед лекцией полезно перепроверить. Алекандр Рубин про это тоже хорошо написал. От оговорок это не спасет, но от того, чтобы уверенно рассказать что-то, что когда-то сам запомнил неверно, или что было впоследствии опровергнуто или уточнено – уже хорошо работает. И похоже, что чем старше становишься, тем больше объем того, что приходится перепроверять – многие «правильные» ответы оказались либо неверными, либо не такими безоговорочными.
 
Появление ИИ здесь может как помочь, так и придать ложную уверенность (не зря все ИИ нас призывают перепроверять ответы ИИ!). Проверить дату, найти репликации или цепочку ссылок стало значительно проще. Но какие-то вещи все равно могут оставаться за пределами такого поиска – и тут даже уточняющий вопрос не задашь, если просто не знаешь об этих вещах!
 
В общем, для меня из этой истории следует только один вывод: собственные знания важно перепроверять, и лучше – перед каждым новым их пересказом. Иногда вылезают удивительные истории – память умеет отлично искажать то, что было прочитано, записано, а иногда и рассказано не по одному разу. В общем папка «раз и навсегда установленные факты» пока отменяется. Студентам тоже стоит взять это на заметку – мы все умеем неправильно что-то запомнить.

Сегодня в России отмечается День финансиста – именно 8 сентября 1802 года Александр I учредил Министерство финансов Российской империи.
 
А я по этому поводу вспомнила, что так и не нашла на Смоленском лютеранском кладбище в Петербурге могилу Егора Францевича Канкрина. Он был министром финансов больше двадцати лет, с 1823 по 1844 год, и вошел в историю прежде всего благодаря денежной реформе 1839–1843 годов. В общем, человек для истории российских финансов весьма значимый.
 
И хотя могила его от меня прячется, не прячутся его книги. Несколько лет назад издательство «Дело» РАНХиГС начало серию «Министры финансов России», и первый том в ней был посвящен как раз Канкрину. Идея серии – дать не просто биографию министров, но и показать, как они сами думали об экономике. У Канкрина в книгу вошла в том числе его работа о мировом и национальном богатстве и государственном хозяйстве.
 
И что еще очень важно – серия продолжается в современность – в ней есть два тома статей и интервью Алексея Леонидовича Кудрина. Напомню, что это один из самых высоко оцененных мировым сообществом наших министров финансов: в 2004 году журнал The Banker назвал его мировым министром финансов года, а в 2010-м Euromoney снова выбрал его Finance Minister of the Year. А в 2006 году Emerging Markets признал его лучшим министром финансов среди европейских стран с развивающимися рынками.
 
Мне кажется, что это любопытный подход к российской экономической истории – не только через реформы, кризисы и денежные системы, но и через людей, которые во все времена решают схожий набор вопросов: откуда государству денег взять и на что их (не)потратить. Так что ко Дню финансиста можно не только поздравлять финансистов, но и ближе знакомиться с их предшественниками.

Пока готовилась к первому занятию моего обновленного курса по макрофинансам, в очередной раз обратилась к данным, начало которым было положено в работе Schularick?Taylor (2012). Это та самая история, когда важным научным результатом оказывается не только статья, но и данные, которые для нее пришлось собрать.
 
В макроэкономике и экономической истории это особенно это заметно: чтобы ответить на относительно простой вопрос, исследователям приходится вручную собирать и «стыковать» статистику из старых ежегодников, архивов различных ведомств (ЦБ, национальные статистические ведомства и т.п.). А потом такая база начинает жить собственной жизнью и использоваться в десятках других работ.
 
Я хочу сделать небольшую серию постов про такие наборы данных – исследовательские базы, которые позволяют задавать вопросы, требующие длинного ряда данных. Начну, соответственно, с Jordà–Schularick–Taylor Macrohistory Database – одной из самых известных баз по истории макроэкономики, кредита и финансовых кризисов.
 
Она выросла из большой исследовательской программы по истории кредита, финансовых кризисов и деловых циклов и сейчас содержит годовые данные по 18 развитым экономикам начиная с 1870 года. База включает не только более-менее стандартные макроэкономические данные (ВВП, инфляция, безработица, ставки процента), но и банковский кредит (отдельно: бизнес, домохозяйства, ипотека), денежные агрегаты, государственный долг, цены на жилье, доходности акций, облигаций и недвижимости, а также датировки системных финансовых кризисов.
 
Условный список вопросов к этой базе мог бы быть таким: действительно ли быстрый рост кредита предсказывает финансовые кризисы? Как менялись последствия рецессий по мере роста финансового сектора? Что в долгосрочной перспективе приносило большую доходность – акции или жилье? Действительно ли сейчас закредитованность запредельно высока по историческим меркам? В каком-то смысле это интересный пример того, как огромная работа по сбору и гармонизации старых данных открывает целую исследовательскую область.

#в_помощь_исследователю #данные

В CBonds Review вышел очередной мой текст про Нобелевские премии по экономике. На этот раз написала про то, чем обогатили наше понимание взаимодействий Роберт Ауман и Томас Шеллинг.

Готовность сторон сотрудничать в той постановке задач, которые рассматривали нобелиаты 2005 года, не сводится к вопросам морали или доброй воли, а зависит от устройства самого взаимодействия: горизонта, на который смотрят участники, доступной им информации и умения сделать собственные обещания и угрозы правдоподобными.

#Нобелевка_экономика

Ч.2

В 2017 году четыре попытки воспроизвести эксперимент 7 из оригинальной работы не подтвердили главный механизм: предполагаемого взаимодействия между социальным статусом, отношением к жадности и неэтичным поведением не обнаружили. Мета-анализ оригинального эксперимента вместе с репликациями дал для этого взаимодействия практически нулевой эффект.

В 2018 году исследователи напрямую повторили эксперимент 5, где люди должны были решать, говорить ли правду в гипотетических переговорах о зарплате. Положительное отношение к жадности действительно коррелировало с большей нечестностью. Но исходного результата – что люди более высокого класса чаще лгут – не получилось ни в одной из двух новых выборок.

Наконец, в 2023 году были опубликованы две репликации, которые были предварительно зарегистрированы, чтобы снизить риск выдать желаемое за действительное. Они касались тех результатов, где по классу автомобиля судили о социальном статусе водителя и смотрели, кто чаще подрезает других и не пропускает пешеходов. И здесь связи между более высоким статусом и более эгоистичным или неэтичным поведением тоже не нашли. Вывод в этой работе был еще более сложным – с учетом других работ, где отмечалось, что связи социального положения с этическим поведением зависит от того, как измерять социальное положение (доход, богатство, образование) – исследователи предпочли отметить сложную мозаику взаимосвязей в этой области.

Свежий крупный мета-анализ (2025) агрегировал 471 независимое исследование, более 2,3 млн человек в 60 обществах, но авторы смотрели – на связь социального класса с просоциальным поведением. Оказалось, что в среднем люди более высокого социального класса чуть более просоциальны (стоит отметить, что эффект крошечный). Это, конечно, не прямая проверка «конфетного» эксперимента, но и не подтверждение вывода «чем выше класс, тем меньше морали».

Так что эта Шнобелевская премия вдвойне прекрасна. Сначала ученые нашли интересные способы экспериментально проверить вполне серьезный вопрос. А последовавшее исследование результатов с пристрастием показало, что красивый, легко запоминающийся вывод не совсем соответствует значительно более сложной реальности. Заодно это прекрасно иллюстрирует и кризис репликаций исследований в социальных науках: самые эффектные и запоминающиеся результаты могут оказаться недолговечными.

#шнобелевская_премия

В этом году Шнобелевскую премию по экономике получили авторы исследования, которое можно пересказать одной емкой фразой: люди из более высоких социальных слоев чаще отбирают конфеты у детей.

Ч. 1

Разумеется, сама статья Higher social class predicts increased unethical behavior, вышедшая в PNAS в 2012 году, была несколько серьезнее. Авторы провели семь исследований, каждое из которых подтверждало одну и ту же историю: люди более высокого социального статуса чаще нарушали правила дорожного движения и не пропускали пешеходов (тут статус измеряли оцененной по наблюдению со стороны стоимостью автомобиля), допускали неэтичные решения, лгали на переговорах, жульничали ради выигрыша и в целом демонстрировали большую готовность действовать неэтично. Авторы связывали это, в частности, с более благожелательным отношением к жадности.

Самый шнобелевский эксперимент был наиболее показателен. Участникам сначала экспериментально создавали ощущение более высокого или более низкого положения на социальной лестнице (прайминг). Затем им показывали банку конфет и сообщали, что конфеты вообще-то приготовлены для детей, участвующих в другом эксперименте, но несколько штук можно взять. Люди из «высокостатусной» группы действительно брали больше. Именно эту часть исследования организаторы Шнобелевской премии и вынесли в формулировку награды.

Но дальше начинается, на мой взгляд, еще более интересная часть истории.

Уже через несколько месяцев после публикации Gregory Francis заметил, что результаты статьи выглядят подозрительно хорошо: все семь исследований дали эффект в нужную сторону. Но при малых выборках такая идеальная серия подтверждения была довольно маловероятна. Он не утверждал, что данные фальсифицированы, а предполагал, что тут появился publication bias (своего рода исследовательская гибкость): опубликованные результаты, вероятно, не отражали всех экспериментов (избирательность в представлении результатов) или же эксперименты были поставлены так, чтобы получить желаемый результат. Подчеркну, что Francis злого умысла не предполагал, а скорее обсуждал, что такой исход – следствие прискорбной тенденции журналов публиковать скорее результаты успешных экспериментов. Авторы с этой статистической диагностикой не согласились и отдельно ответили Francis.

А затем появились репликации — и первоначальная история стала рассыпаться.

#шнобелевская_премия

Вчера узнала о неожиданной связи между календарем и экономикой.

Наше слово "календарь" происходит от латинского calendarium, которое, в свою очередь, происходит от calendae - названия первых дней месяца. В начале месяца было принято платить по долгам. Соответственно и записи о долгах вели по календам, чтобы понимать, кто в какие календы сколько должен отдать. И вполне логично, что в какой-то момент свод записей о долгах по календам - долговая книга - стал называться calendarium.

А где-то в средние века calendarium стал, видимо, обозначать записи не только о долгах, но и о других важных вещах, связанных с определенными днями. А затем и просто хронологию дней, так сказать.

Как это часто бывает - посмотри внимательно на знакомое слово, и окажется, что под ним лежит экономика.

#экономическая_этимология