Некрасивая лошадь идёт по раскисшему полю, утопая копытами в марте, вдыхая теплеющий дождь. За окном непогода, как траурное застолье, да воткнутый в землю, будто в столешницу, нож.
И прохожие плачут, как дети, ведомые в ясли. В 6 утра город сам не похож на себя. А машины по лужам, как сыр, утопающий в масле, сбитый в крошку асфальт всё колёсами теребят.
Не пойду на работу. Не звоните. Я умер. Я уснул в 8 вечера, и проснуться не смог. Пере-миллениал, но, всё-таки, недо-зумер, я не помню пролога, и мне не узнать эпилог.
В пустую комнату сначала входит тень, полоска света, обнимаемая мраком. И электричество, уставшее за день, вгрызается в волфрам, и ставит раком густую тишину в моих глазах, покуда свет лишь делает замах.
Он бьёт по ржавым деснам, по скуле, следов не оставляя на сетчатке. И, покачнувшись, как навеселе, я падаю в объятия кроватки, не раздеваюсь, после трудового дня, со стоном время выпуская из себя.
Что накопил внутри - на всем танцует ток, и грохот башмаков, как от лихой чечетки, Мне падает на спину потолок, перебирая позвоночник мой, как четки. Но он не хочет вслух произносить, о чем язык не смеет попросить.
Когда-нибудь я научусь хорошо писать и издам сборник стихов по любимым фантастическим и фэнтезийным миросистемам и вселённым. Например, о Вархаммере, возлюбленном всеми. Или о Ведьмаке. Но это, наверное, случится нескоро.
Ни зятем - султану ни братом - визирю не быть. И закрыт Цареград, заколочен чужими щитами. Что же осталось нам? Если бы да кабы.... И луна водит пальцем и время по звездам читает.
Минарет, будто мачта, всплывает из дымки Босфора - а вода отражает созвездий невольничью цепь. Я у пирса стою в ожидании - знать, приговора, - ни стихов прочитать, ни напев завести - не успеть.
Только чаячьи крылья ножами вонзаются в небо, Крик стоит, будто город в осаде, и выхода - нет. Но ты не был в том городе, - крест тебе! - не был, и все, что ты пережил, было во сне.
.... В эти февральские, промозглые и дождливые вечера, мне особенно хочется, чтобы мы были не Аланом и Ритой, а Афанасием Никитичем и Авдотьей Петровной. Ты бы носила варежки и пуховый оренбуржский платок, а я - ватник и ушанку. Мы бы жили на берегу Оки или даже Камы. Я ловил бы рыбу, а ты - пекла бы рыбные пироги для целой армии внуков. Ты бы гадала под Рождество, а я бы играл в карты с лешим. Наверное, мы были бы более счастливы, если бы у нас из всех развлечений были бы гармонь и церковь. Хотя, куда уж более.
Прости мне, душа моя, что охотник и рыбак из меня - никакой, и пасторальная жизнь в парме нам не светит. Мы - городские жители, наша судьба - асфальт и универмаг. Смог и слякоть. Кабаки, гудящие, как пароходы - на рейде, и домашние настойки, продающиеся в магазинах. И, может быть, хорошо было бы увидеть воочию, как из-за Уральской гряды неведомая рука купца достаёт из мошны алтын солнца. Но увы...
