Уравнение оптимизма

вы все, наверное, видели кучу красивых фотографий Луны, поэтому в курсе, что 1 апреля 2026 началась миссия «Артемида-2» по пилотируемому облету Луны.

но знаете, что? единственная женщина в экипаже провела в космосе в два раза больше времени, чем остальные три мужика, а в медиа все равно умудряются возбухать о том, что женщину взяли «для повесточки».

то есть, посмотрите на эти несчастные «нет» и 160+, а потом на ее 328 дней. совпадение ли это? не думаю. просто здесь самое наглядное доказательство того, насколько больше должна сделать женщина, чтобы общество посчитало, что она равна мужчине.

Многообразие существующих форм маскулинности все же не может быть рассмотрено вне соотнесения с определенным нормативным каноном маскулинности, который в разных социальных ситуациях прописан с разной степенью настойчивости, но, тем не менее, в большинстве существующих сообществ он, несомненно, имеет место. Именно циркулирование в культуре некого императива «настоящей» мужественности делает существование разных типов мужественности проблематичным ввиду необходимости их сопоставления с «идеалом».

«Тревога» маскулинности сопутствует разнообразным практикам обретения «настоящей» мужественности, встраивая их в определенную субординированную схему. Как отмечает знаменитый американский антрополог Дэвид Гилмор, «повторяющуюся концепцию о том, что возмужание проблематично, что оно представляет собой критический рубеж, который юноши должны пройти путем суровых испытаний, мы обнаруживаем на всех уровнях социокультурного развития вне зависимости от остальных социально признаваемых ролевых позиций. Она встречается и у простейших охотников-собирателей и рыболовов, и среди крестьян, и в обществах со сложной

городской организацией; ее мы находим на всех континентах и во всех природных условиях, среди воинственных племен и в таких обществах, членам которых не приходилось убивать себе подобных даже в припадке гнева».

Элизабет Бадентэр также обозначает и продумывает это сложное сочетание: наличие разнообразных практик маскулинности, необходимость их соотнесения с неким нормативным каноном и, тесно связанную с этим, тревожность и проблематичность обретения статуса мужчины. Мужественность в различных культурах понимается скорее как цель, к которой реальные представители мужского пола должны стремиться, и причастность, которую они должны демонстрировать. Мужественность никогда не является данностью, но всегда рассматривается как трудная задача.

При этом большое значение обретают не только те качества, которые индивид должен обрести на пути становления мужчиной, но и те качества, от которых он должен избавиться, чтобы соответствовать желанному статусу. Последние чаще всего ассоциируются с «естественной» противоположностью «настоящей» мужественности - женственностью. Отрицание всего женского, таким образом, является необходимым элементом достижения мужского эталона. Будучи рожден женщиной, находясь долгое время в зависимости от матери, мальчик, по словам Э. Бадентэр, «обречен на дифференциацию». Зачастую ни мальчик, ни мужчина не имеют никакого положительного содержания в своем представлении о маскулинности, помимо отрицания и размежевания. Быть мужчиной - означает в большинстве случаев дистанцироваться от женского. Мальчик, - пишет Э. Бадентэр, -«может существовать лишь противопоставляя себя матери, своей женственности, своему положению пассивного младенца. Трижды ему придется, подтверждая свою принадлежность к мужскому полу, убеждаться самому и убеждать других, что он не ребенок, не женщина, не гомосексуалист. Отсюда и отчаяние тех, кому не удалось реализовать это тройное отрицание...».

Все три значимых «не» в процессе становления мужчиной могут быть сведены к одному - женственности. Ребенок - существо пассивное, полностью зависимое от женского окружения (хотя эту ситуацию могло бы поправить деятельное участие отца в жизни младенца, для традиционной культуры оно неприемлемо). Страх гомосексуальности также может быть сведен к страху перед женским началом, поскольку гомосексуалист не демонстрирует свое отличие от женщины убедительным традиционным способом - овладевая женщиной (владеть женщиной равно не быть женщиной).


Хитрук Екатерина Борисовна
Проблематизация концепта «Мужская сущность» в философии Элизабет Бадентэр

Один из самых далекоидущих инсайтов в феминизме – это «личное – это политическое». Женщины обнаружили, что детали их жизней – не просто функция от индивидуальных наклоностей или врожденных характеристик. Наши жизни, представления, желания, интимные взаимодействия и т.д. в гораздо большей степени формируются социальными структурами. И, поскольку в социальные структуры, такие, как семья, медиа и образование заложен дисбаланс власти, наши личные жизни и отношения также получают отпечаток неравенства и дисбаланса власти.

Наша сексуальность несвободна от влияния социальных и политических сил, формирующих другие стороны нашей жизни: сексуальное тоже является политическим. И раз так, то ее тоже можно развивать, модифицировать и видизменять. И садомазохизм – не заданная психикой детерминанта сексуальности любого человека; как любое другое сексуальное предпочтение или практика, это способ сексуального удовлетворения, выученный в определенном социальном контексте и работающий, пока его социальный контекст не подвергается сомнению.

В силу того, что наши политическое состояние сконструировано социально, наши сексуальные взаимодействия могут быть сознательно переопределены и реконструированы. Осознав, что наша сексуальность – социально сконструирована, мы можем также увидеть, что она сконструирована теми, кто обладал над нами властью, причем в их интересах, а не в наших. В результате возникает конфликт интересов, который также является конфликтом власти между теми, чьи интересы при этом обслуживаются, и теми, чьи интересы принесены в жертву. Добиваясь контроля над собственной жизнью, мы тем самым получаем власть формировать нашу сексуальность в соответствии с нашими собственными интересами и, если мы того пожелаем, даже вовсе вывести сексуальность из сферы властных отношений.
Хотя аргументы в защиту С/М часто страдают психологическим детерминизмом (верой в то, что наше поведение является результатом неподконтрольных нам внутренних психических процессов), доводы против обычно страдают утопическим идеализмом. Например, ошибочно заключать, что наши желания и поведение могут автоматически измениться при принятии «правильны». политических идей. Те, кто оппонирует садомазохизму, иногда утверждают, что поскольку неравные властные отношения и физическое насилие противоположны целям феминизма, феминистка не должна желать или возбуждаться от физического проявления доминирования или подчинения.

Проблема с этим аргументом в том, что он не принимает в расчет социальную и политическую реальность, которая конструирует сексуальность.

Карен Райан
Садомазохизм и социальное конструирование желания

Патриархат также имеет материальную основу в двух значениях. Во-первых, экономические системы организованны таким образом чтобы женщины испытывали трудности с оплатой труда в обществе, которое ценит только оплачиваемый труд и в котором деньги это валюта власти. Женщины без экономической независимости не могут обеспечивать себя без кормильца. Они не могут оставить жестокого мужа, они не могут отказаться от сексуального, эмоционального и физического обслуживания мужчин, они не могут иметь равного права голоса в решениях затрагивающих их собственную жизнь, например, где они могут жить. Поэтому радикальный феминизм подчёркивает необходимость для женщин пользоваться экономической властью в своих жизнях.

Женское угнетение через неоплачиваемое домашнее обслуживание в семье является наиважнейшим в поддержании патриархальной системы. Кристин Дельфи, чей радикальный феминизм исходит из марксистской основы, утверждает, что «патриархат – это система субординации женщин мужчинам в современных индустриальных обществах, что эта система имеет экономическую основу и эта основа является внутренним способом производства». Этот внутренний способ производства также является режимом потребления и оборота товаров. Он отличается от капиталистического режима производства потому что «эксплуатируемые внутренним способом производства не получают заработной платы. Поэтому в этом режиме потребление не отделено от производства, а неравный обмен товарами не опосредуется деньгами».

Дельфи утверждает, что анализ угнетения женщин который ставит женщин в традиционный классовый анализ, не является адекватным, поскольку он не может объяснить эту частную неоплачиваемую эксплуатацию женщин. Мужчины — это класс, который угнетает и эксплуатирует женщин и который получает выгоду от их эксплуатации.


Робин Роуланд и Рената Д. Кляйн
Радикальный феминизм: критика и теория

Фигуристка Елизавета Туктамышева выступила на турнире «Русский вызов» с номером о проблеме домашнего насилия https://youtu.be/rZwx7YOxBwI?si=iWlC9kPQC2KZ_O2A

Сама Туктамышева сказала о номере так: "У нас до сих пор не принят закон о домашнем насилии и меня это очень беспокоит. <…> Это глобальная проблема, во всем мире женщины боятся говорить об этом, потому что понимают, насколько это бесполезно. Этой проблемы будто не существует, на нее все закрывают глаза — и мне кажется это очень несправедливым.<…> Эта проблема кажется мне действительно очень серьезной, поэтому я решила, что это мой шанс привлечь к ней внимание. Мне было важно об этом сказать — тем способом, которым я умею».

А вот что говорит о номере ведущий шоу (мужик конечно):
"...сложная тема токсичных отношений, внутренняя драма человека, девушки..."

ВНУТРЕННЯЯ драма, ну вы понимаете, где-то там внутри. Не то, что бы это проблема государственного регулирования, не то чтобы у нас в стране ежегодно погибали тысячи женщин от семейно-бытового насилия (только по официальной статистике), не то чтобы закрываются независимые организации, занимающиеся проблемами семейно-бытового насилия, не то чтобы домашние насилие декриминализовано, а в госдуме годами маринуют законопроекты о противодействии домашнему насилию... не, это какие-то там внутренние проблемы каких-то там отдельных девушек, внутренняя драма, ю ноу!

Потрясающая способность извращать наши слова и наши поступки, даже когда ты прямым текстом объясняешь их смысл. А потом начинается "почему они молчали".

Елизавете спасибо и глубокое уважение.

Ягудину позор и порча на понос.

Если Фуко в своё время проанализировал взаимосвязь между властью и знанием, то Рената Салецл в книге "A Passion for Ignorance: What We Choose Not to Know and Why" (2020) исследовала связь между властью и невежеством.
Каковы причины современного политического невежества, спрашивает Салецл? Почему лучше не знать, чем знать?

И отвечает: 1) огромное количество доступной нам информации способствует формированию 2) "туннельного зрения"= информационных а) предвзятости и б) "пузырей". Безразличие к вопросам, связанным с правдой и ложью, пишет Салецл, вызвано нынешними массмедиа в качестве социальных сетей как огромного потенциала для манипуляций, способствующих "неспособности знать".

При этом Салецл обращает внимание также и на то, что современное невежество/не-знание может быть связано не просто с 1) недостатком знаний, но и 2) с отсутствием желания знать.

Тут интересен этот 2-ой случай, поскольку он связан с отношениями людей друг с другом. В этом контексте Салецл вспоминает проблему отрицания (игнорировать и отрицать то, что субъекта травмирует) в психоанализе как Фрейда, так и Лакана.


"Неспособности знать" способствовала неолиберальная идеология = а именно возникновению тревог, с которыми люди сталкиваются, пытаясь справиться с такими требованиями, как 1) «будь собой» или 2) «люби себя в первую очередь».

Но парадокс в том, что независимо от того, как сильно мы пытаемся рационально понять, а) кто мы есть и б) чего хотим, наше бессознательное (а также социальное давление со стороны власти) легко подрывают эти наши усилия сегодня - не говоря о том, что серьезное отношение к своему «я» может способствовать а) безразличию и б) невежеству по отношению к другим.

Ещё один парадокс, отмеченный Ренатой Салецл, = если Ленин, как иронично пишет Салецл, свои речи заканчивал лозунгом: «Учиться, учиться и учиться», то сегодня мировые лидеры (в частности, Трамп) гордятся тем, как мало они знают. Парадоксально, но быть невежественным в наше время – это то, чем можно прославиться!!!

Но обретают ли блаженство те, кто поддерживают «экономику не-знания/невежества»?

С одной стороны, в нашей повседневной жизни невежество может помочь нам справиться с травматическим знанием, которое мы не можем понять.

Однако, с другой стороны, делает вывод Салецл, когда невежество поддерживается как идеал среди тех, кто находится у власти, или когда отрицание принимается как стратегия, чтобы не признавать разрушительную реальность, не-знание/невежество становится политическим фактором = а именно скрытыми от народа действиями верховной власти. К-е отнюдь не приносят народу блаженства.


Ирина Жеребкина

Сегодня про Франсуазу Жило - выдающуюся французскую художницу.

Франсуаза родилась 26 ноября 1921 года в Нёйи-сюр-Сен под Парижем в семье инженера и художницы-акварелистки, которая дала ей первые уроки рисования, научив работать тушью и акварелью без возможности исправлений.

Франсуаза пережила Холокост, потеряв наставника Эндре Розду, венгерского еврейского художника-сюрреалиста, который бежал от нацистов. Это укрепило её решимость заниматься искусством несмотря на войну. В 22 года, в 1943 году, во время немецкой оккупации Парижа, она провела первую персональную выставку, где познакомилась с Пабло Пикассо, который был старше её на 40 лет и пришёл вместе с любовницей Дорой Маар.

С 1948 года Франсуаза жила с Пикассо в Валлорисе на юге Франции; их союз длился 10 лет, во время которого она стала его музой, а он запечатлел её и их детей в многочисленных портретах. У пары родилось двое детей: сын Клод в 1947 году и дочь Палома в 1949; Палома позже стала известным ювелирным дизайнером Tiffany & Co.

Пикассо был ревнивцем и изменщиком, часто применял психологическое давление, включая физическое - однажды прижал горящую сигарету к её щеке, но Франсуаза не сломалась и в 1953 ушла, забрав детей. Спустя десятилетие, в 1964 году Франсуаза опубликовала мемуары «Жизнь с Пикассо» (соавтор Карлтон Лейк), где честно описала его характер, измены и давление. Пикассо проиграл три суда, пытаясь запретить книгу.

В 1955 году Франсуаза вышла замуж за художника Люка Симона, от которого в 1956 родилась дочь Орелия, но брак закончился разводом по обоюдному согласию в 1962 году.

В 1970 году Франсуаза вышла замуж за американского вирусолога Джонаса Солка, изобретателя вакцины от полиомиелита. Супруги жили в Калифорнии, но Солк умер в 1995 году. До конца жизни Франсуаза активно творила, создав шестидесятилетнюю карьеру с работами в стилях от фигуративного до абстрактного, под влиянием кубизма и фовизма.

Франсуаза умерла в 2023 году в Нью-Йорке в возрасте 101 года.
А от себя дополню, что даже гениям нельзя позволять обижать себя. Мы все заслуживаем бережных и взаимноприятных отношений, чего вам и желаю.


Оля Ситник

Когда мужчине приходится в силу обстоятельств выращивать детей одному и у него оказывается при этом доступ в сеть, его душераздирающая история несется по интернету на крыльях многочисленных перепостов и лайков. По секрету всему свету вы раздайте песню эту. Он страдает. На фотографиях у него лицо мученика. Он ежедневно встает на подвиг как на службу.

Жизнь преподносит ему неприятные открытия. Ему трудно найти работу с зарплатой, на которую он может прокормить себя и детей. Ведь он не может работать сверхурочно, по выходным и ездить в командировки. Ему нужно найти время на посещение школы и сада. Он сидит на больничных, это тоже минус. После работы ему приходится готовить, убирать, делать уроки, гулять и вообще уделять время детям. Он не может заняться своей личной жизнью: во-первых, на нее нет времени, а во-вторых, кто его возьмет с детьми?

Мало того, что дети в буквальном смысле сжирают небольшой семейный бюджет, сюрприз заключается в том, что домашние дела – это чертов Сизифов труд. Приведенная в первой половине дня в порядок квартира к вечеру превращается в филиал свалки.

А еще детям нужны вещи. Они портят, теряют и стремительно вырастают из них. Им нужны игрушки, телефоны и связь. Они хотят гаджеты, чтоб быть не хуже других. Они плачут, бесятся, болеют, дерутся, орут, ноют, спорят и хамят. Покой с ними только снится.

Независимо от того, куда делась мать детей – умерла или ушла в дальнее плавание (а это все равно, что умерла, как она могла!), одинокий отец возводится обществом в ранг святого. Главным образом потому, что он не бросил детей на маму, бабушку, тетю, сестру или не отправил в интернат. Во дает, вот это мощь. Респект и уважуха, чувак. А мать мы осудим, осудим! И еще осудим тех родственниц, которые не горят желанием принять на себя эту ношу, они же женщины, где их совесть, где понимание своей роли? Одинокий отец, боже мой, как это звучит, сердце сжимается и трепещет. Люди кидают ссылку на профиль отца знакомым одиноким девушкам и женщинам, мол, посмотри, какой хороший человек. Ну и что, что с детьми, смотри, пробросаешься. Ты головой своей подумай, он же на детей-то не забил, хотя мог, сплошь и рядом ведь. Значит, точно хороший человек, можно даже сказать, уникальный.

Надо ли говорить, что все вышеперечисленное ежедневно делают тысячи, миллионы женщин без какого-либо восхищения в свой адрес? Они находят работу, время, силы. Они не ноют, они просто делают. Никакой героики – обычная каждодневная жизнь.

Общественность недоумевает. А как же иначе? Это же естественно для женщины – выращивать потомство. А жизнь показывает, что мужчины в одно лицо с большим трудом справляются с тем, что естественно для женщины. Можно парировать, что женщины, в свою очередь, с трудом справляются с «мужской» работой. Скажем, руководят бизнесом. Ок, вы много видели бизнесвумен, которые ноют, как им тяжело жить? Постят страдальческие фотки, строчат простыни с заголовками «Как меня муж оставил на неделю один на один с бизнесом», «О моей жизни с двумя маленькими бизнесами», «Впервые осталась с бизнесом дома одна», «После развода он бросил меня с бизнесом»?

Бизнес? Отлично. Вальсируем.


Катерина Новицкая

Но продолжу свою историю. Ангела больше нет; что же осталось? Вы можете сказать, что осталось нечто простое и обыкновенное – молодая женщина с чернильницей у себя в спальне. Иначе говоря, теперь, когда эта молодая женщина избавилась от фальши, ей требовалось просто быть самой собой. Да-да, но что значит «самой собой»? Я имею в виду, что представляет собой женщина? Клянусь, я этого не знаю. И, думаю, вы тоже не знаете. Я не верю, что хоть одна женщина это выяснит, пока не выразит себя во всех искусствах и профессиях, которые под силу людям.


Вирджиния Вульф
Профессии для женщин

Что может быть легче, чем писать статьи, а на вырученные деньги покупать персидских котов? Но погодите-ка. Статьи пишут о чем-то. Моя статья, насколько припоминаю, была о романе, написанном одним знаменитым мужчиной. И, работая над рецензией, я обнаружила: если я намерена рецензировать книги, мне придется повоевать с одним фантомом. Фантом был женского пола, и, узнав эту женщину получше, я нарекла ее в честь героини знаменитого стихотворения «Ангел в доме».

Именно она то и дело зависала над моим листом бумаги, когда я садилась писать рецензию. Именно она допекала меня, отнимала у меня время и до того измучила, что в конце концов я ее убила. Возможно, ваше молодое, более счастливое поколение слыхом не слыхивало о ней, – возможно, вам неясно, кого я подразумеваю под Ангелом-В-Доме. Постараюсь описать ее как можно лаконичнее. Она была сама отзывчивость. Она была само очарование. Ее переполняла самоотверженность. Она в совершенстве владела трудным искусством семейной жизни. День ото дня она жертвовала собой. Если на обед была курица, она брала себе куриную ножку; если из окна сквозило, она усаживалась на сквозняке, – словом, по своему складу она никогда не имела собственных мнений и желаний, ей было милее отзывчиво разделять мнения и желания других. Превыше всего – об этом я могла бы и не упоминать – она была чиста. Чистота считалась ее главной красой: ничто не шло ей лучше, чем стыдливый румянец. В те дни – в последние дни королевы Виктории – в каждом доме был свой Ангел.

И когда я села работать, то, не написав и нескольких слов, столкнулась с ней. Тень ее крыльев упала на мой листок; в моей комнате зашелестели ее юбки. Она тотчас – едва я взялась за перо, чтобы отрецензировать тот самый роман знаменитого мужчины – шмыгнула мне за плечо и зашептала: «Милочка, вы молоды, вы женщина. Вы пишете о книге, которую написал мужчина. Будьте отзывчивы; будьте нежны; льстите; обманывайте; пускайте в ход все искусства и ухищрения нашего пола. Никогда ни перед кем не подавайте виду, что у вас есть собственное мнение. Превыше всего будьте чисты». И она сделала такое движение, будто хотела сама водить моим пером.

Теперь я должна отчитаться об единственном поступке, который отчасти вменяю себе в заслугу, хотя по справедливости это заслуга моих предков, замечательных людей: они оставили мне определенную сумму – скажем, пятьсот фунтов годового дохода – так что я могу прожить, не полагаясь только на свое очарование. Я набросилась на нее, схватила ее за горло. Изо всех сил постаралась ее прикончить. Моим оправданием, предстань я перед судом, была бы необходимость самообороны. Не убей я ее, она убила бы меня. Она вырвала бы сердце у написанных мной слов. Ведь я тотчас, едва взяв в руки перо, обнаружила: невозможно отрецензировать даже роман, если не имеешь собственного мнения, не высказываешь свою правду об людских взаимоотношениях, морали, сексе. Однако Ангел-В-Доме уверяет, что всего этого женщинам не подобает касаться свободно и открыто; женщины должны очаровывать, должны располагать к себе, должны – выразимся без экивоков – говорить неправду, если хотят иметь успех.

Итак, едва заметив на своем листке тень ее крыла или отблеск ее нимба, я всякий раз хватала чернильницу и швыряла в нее. Она умирала тяжело. Вымышленность придавала ей много сил. Убить фантом куда сложнее, чем реальное существо. Всякий раз, когда мне уже казалось, что я ее прикончила, она прокрадывалась обратно. Хотя я тешу себя надеждой, что всё-таки в конце концов ее убила, битва была яростной и заняла много времени, которое лучше было бы потратить на изучение грамматики древнегреческого языка или странствия по всему миру в поисках приключений. Но столкновение было самое настоящее; в те времена такие столкновения неизбежно ожидали всех пишущих женщин. Убийство Ангела-В-Доме входило в профессиональные обязанности писательницы.

Диана Рассел, феминистка второй волны и авторка книги про фемицид, пишет в аннотации к статье 1996 года «Близость на продажу»:

«В отличие от мужчин, большинство женщин не покупают секс. Однако они гораздо охотнее, чем мужчины, платят за близость психотерапевтам. Теория, изложенная здесь, заключается в том, что продажа услуг близости психотерапевтами (включая психоаналитиков, психиатров, клинических психологов, социальных работников, консультантов по семейным отношениям и других лиц, которым платят за участие в психотерапии) становится все более успешным бизнесом в Соединенных Штатах отчасти потому, что наживается на том, что так много женщин вы готовы или движимы желанием купить близость».

Цитаты из статьи:

«Многие ли клиентки остались бы в терапии, если бы узнали, что на самом деле думают и чувствуют по отношению к ним психологи? Согласно опросу 285 психологов, проведенному Кеннетом Поупом и Барбарой Табачник, почти треть (31%) признались, что ненавидят по крайней мере одну клиентку, и почти половина (46%) сообщили, что испытывали сильную злость на клиентку из-за того, что психолог сделал клиентке что-то, о чем она позже пожалела (Goleman, 1993, с. 11)».

«Большинство психологов не смогли бы зарабатывать на жизнь, если бы не были непревзойденными актрисами или актеришками, умеющими скрывать свои чувства и мысли. Правда, от психоаналитиков требуются более скромные актерские таланты, поскольку они свободны от необходимости скрывать выражение своего лица, прячась за спинами своих клиентов. Но большинство других психологов, даже когда им до смерти скучно, вынуждены изображать интерес на своих лицах и всем телом. Они должны врать, что могли забыть что-то из предыдущих откровений клиентки, стараться подавить свою усталость, чувство раздражения, шока, презрения, ненависти и ярости по отношению к клиенткам, а также свою похоть. Например, 83% терапевтов, участвовавших в опросе Поупа и Табачник, признались, что испытывают сексуальное влечение к клиенткам, а 90% испытывали гнев по отношению к клиенткам, которые, по мнению психологов, отказывались «сотрудничать» (Goleman, 1993, с. 11)».

О нарушении границ в феминистской терапии, которая обещает сестринство в придачу к психологической помощи: «Клиентки психологинь совершают большую ошибку, забывая о том, что поведение психологинь меняется под влиянием денег точно так же, как клиенты борделей ошибаются, когда воображают, что проститутки, которые их обслуживают, будут готовы делать это бесплатно».

"Intimacy for Sale." Russell, Diana E. H. Women & Therapy (The Haworth Press, Inc.) Vol. 19, No. 4, 1996, pp. 15-25.

Статью горячо рекомендую к прочтению целиком тем, кто интересуется критикой психологии и психотерапии. Файл прикреплю в комментарии.

Отношение к ним в социальном плане к тому же глубоко двойственное. В целом общество не вытесняет стариков в отдельный класс, границы которого определены возрастом. Кризис полового созревания позволяет провести между подростком и взрослым разграничительную линию: если не в 18, то в 21 год молодой человек будет допущен в общество взрослых. Это событие практически всегда окружено «обрядами посвящения». А вот наметить время наступления старости куда труднее, так как его границы варьируются в зависимости от эпохи и места. И нигде мы не найдем сопряженных с ним «обрядов посвящения», наделяющих людей новым статусом[2]. В политике индивид на протяжении всей жизни сохраняет одинаковые права и обязанности. Гражданский кодекс не различает сорокалетних и столетних. Юридически, за исключением патологических случаев, пожилой человек подлежит уголовной ответственности в той же полной мере, как и человек молодой[3]. На практике старики не рассматриваются в качестве отдельной категории, да они бы этого и не хотели; есть книги, публикации, спектакли, телевизионные передачи и радиопрограммы для детей и подростков; для людей преклонного возраста — нет[4]. В каждом из вышеперечисленных случаев мы приравниваем их к более молодым взрослым. Однако, судя по занимаемому ими экономическому положению, кажется, что мы относим их к другому виду: если та жалкая милостыня, которую мы подаем пожилым, оправдывая тем самым себя перед ними, вполне удовлетворяет нас, то по отношению к ним это означает, что они не обладают ни теми же потребностями, ни теми же чувствами, что другие люди. Экономисты и законодатели поддерживают эту сподручную им иллюзию, когда сетуют на бремя, возлагаемое неактивными гражданами на активных: как будто вторые не становятся со временем столь же неактивными и не заботятся о собственном будущем, обеспечивая уход за стариками. Деятели профсоюзов не допускают этой ошибки: всякий раз, выдвигая свои требования, они уделяют особое внимание вопросу о пенсии.

Пожилые люди, не представляющие никакой экономической силы, не могут позволить себе бороться за свои права: в интересах эксплуататоров уничтожить солидарность между трудящимися и пенсионерами, не занятыми производством, чтобы последние в таком случае не смогли надеяться ни на какую защиту вообще. Мифы и клише, распространяемые буржуазной моралью, стремятся представить старика другим. «Именно тех подростков, которые прожили много лет, жизнь и делает стариками»{1}, — замечает Пруст; они сохраняют достоинства и недостатки того человека, которым каждый из них был и продолжает быть. Но общественное мнение игнорирует это.


Симона де Бовуар
Старость

Америка вычеркнула из своего лексикона слово мертвый, заменив его словом ушедший; также она избегает всяких упоминаний о преклонном возрасте. В сегодняшней Франции эта тема тоже запретна. Когда, по завершении «Силы обстоятельств», я нарушила это табу, какой шум поднялся! Признать, что я стою на пороге старости, означало сказать о том, что она подстерегает всех женщин, что многих она уже настигла. Большое число людей, особенно пожилых, с добротой или с раздражением неоднократно повторяли мне, что никакой старости нет! Есть люди менее молодые, вот и всё. Общество воспринимает старость как постыдный секрет, говорить о котором неприлично. Мы знаем достаточно примеров литературных произведений, посвященных женщинам, детям и подросткам; но, не считая упоминаний в специализированных работах, аллюзии на старость чрезвычайно редки. Одному автору пришлось переделывать целую серию комиксов, потому что туда была включена пара пожилых персонажей: «Уберите стариков», — приказали ему[1]. Когда я говорю, что работаю над эссе о старости, то часто слышу восклицания: «Что за идея!.. Вы же не старая!.. Какая грустная тема!»

Зачем я пишу эту книгу? Чтобы нарушить заговор молчания. Общество потребления, заметил Маркузе, подменило несчастное сознание счастливым и вытесняет всякое чувство вины. Нужно нарушить его покой. Общество не просто виновато перед стариками — оно совершает преступление. Прячась за мифами о развитии и изобилии, оно обращается со стариками как с изгоями. Во Франции, где доля пожилых людей является самой большой в мире — 12 % населения в возрасте старше 65 лет, — они обречены на нищету, одиночество, немощь и отчаяние. Ничуть не более благополучна их судьба и в США. Господствующий класс, дабы примирить это варварство с гуманистической моралью, которую он исповедует, занимает удобную позицию, вовсе не считая стариков за людей; услышав их голос, мы были бы вынуждены признать, что он принадлежит людям; я заставлю своих читателей прислушаться к нему. В этой работе я опишу сложившуюся для них ситуацию и то, как они ее проживают; расскажу о том, что было искажено ложью, мифами и клише буржуазной культуры, — о том, что на самом деле происходит в головах и сердцах стариков.

Мужское насилие оправдывают из каждого угла, и это попросту отвратительно.

Когда мальчики бьют девочек, дёргают их за косы, забирают у них вещи, то от этого отмахиваются, ведь «они просто ведут себя как детини», «они не умеют по-другому», «они просто играют». И по итогу им никогда не приходится сталкиваться с последствиями.

Предпубертатные мальчики, подсматривающие за девочками в раздевалках, оказывается «просто шутят», «не то чтобы девочкам было, что скрывать!»

Мальчики-подростки составляют списки с рейтингом самых ебабельных одноклассниц или же посылают им дикпики — тогда говорят, что «мальчики и есть мальчики», «это нормальная составляющая мужской сексуальности».

Мужчины в колледжах и университетах намеренно поят девушек алкоголем до такого состояния, чтобы они не могли отказать, подсыпают им вещества, чтобы изнасиловать, унижают их, пытаясь заснять их в пьяном и уязвимом виде — так это они «пробуют на вкус взрослую жизнь», а девушкам «стоило ожидать, что так будет».

Мужчины на ранних стадиях карьеры, дерьмово относящиеся к женщинам, работающим в их сфере, домогающиеся их и не дающие им работать, чтобы вынудить уволиться, просто-напросто «запутались», «не могут понять, где их место в этом мире».

Извивающий свою жену или девушку мужчина просто «психически нездоров», а она «должна была быть с ним помягче».

Мужчину, избивающего своих детинь, всегда оправдывают, а винят женщину: «Почему она оставила детинь с ним?» «Как она допустила, что они настолько его разозлили?»

Мужчина, убивший свою семью, «молча страдал», а виновата опять женщина.

Когда всплывают факты, что мужчина насильник, то все сразу вспоминают его величайшие хиты. «Ох, но он ведь волонтерит!» И «А на работе он милейший человек».

Господи, да людини наизнанку выворачивались в попытках оправдать и защитить Дональда «Хватайте их за пусси» Трампа!

Ни на каком этапе своей жизни мужчин не призывают к ответственности за весь тот вред, что они причиняют женщинам. Никогда! Женщины и девочки всегда воспринимаются как сопутствующий ущерб для мерзких мужчин, и это ужасно злит.

Люди обычно сопротивляются переменам и стараются сохранить статус-кво, каким бы он ни был. Иногда они делают это фанатично и жестоко. Иногда — изысканно и интеллектуально. Если статус-кво находится под угрозой исчезновения, то в ход идут все эти способы.
 
Неравенство кажется нормальным и естественным, неважно, какую социальную форму оно принимает. Когда у части людей есть власть, а у части людей власти нет, то создание равенства означает, что нужно отнять излишек власти у тех, у кого ее слишком много, и раздать тем, у кого ее слишком мало. Социальные изменения требуют перераспределения власти.
 
Люди, имеющие власть над другими людьми, обычно называют свою власть «правами». Когда те люди, над которыми они властвуют, хотят равенства, то власть имущие говорят им, что если общество изменится, то будут попраны самые важные права.

Белые расисты сегрегированного Юга защищали два вида «прав». Во-первых, они защищали права штатов. Они заявляли, что создатели Конституции были наделены суверенным правом принимать законы в области социальной политики, в том числе по вопросу сегрегации разных рас, и что создатели строго ограничили право федерального правительства вмешиваться в эту область. Эти заявления были правдивы. На самом деле, Конституция была написана так, чтобы отдельные штаты легко могли защитить рабство и сегрегацию. Во-вторых, люди у власти заявили, что интеграция отберет у них драгоценную гражданскую свободу, защищаемую Первой Поправкой: право на свободу объединения. Белых принудили делить школы, парки, отели, рестораны, туалеты и другие публичные места с черными, и белые потеряли власть исключать черных. Именно это белые посчитали потерей «права» объединяться с тем, с кем хотели, то есть исключительно друг с другом.

Несправедливая власть часто охраняется законом, потому что законы подчиняются власти. Власть создает закон. В обществе, где женщины и черные являются движимым имуществом, закон совсем не беспокоится об их человеческом достоинстве. Закон защищает «права» — но в первую очередь «права» тех, кто обладает властью. Соединенные Штаты — особенно самоуверенное государство. Мы заявляем, что мы изобрели демократию, что наша Конституция излагает высочайшие принципы цивилизованного правительства. Однако наша Конституция была создана, чтобы защитить рабство и оставить женщин движимым имуществом. Обеспеченные белым мужчинам «права» гарантировали свободу устанавливать гражданское и социальное господство над черными и женщинами. Изменения произошли не потому, что у белых мужчин внезапно проснулось желание равенства (если бы это было так, то это желание не включили бы в Конституцию). Изменения произошли не потому, что власть имущие поняли, что у них слишком много власти, и захотели поделиться ею. Изменения произошли после долгого, сурового восстания против замаскированной под «права» власти. Напыщенные правовые принципы маскируют и защищают привилегии, господство и эксплуатацию.
 
Изменения не легки, не быстры, не неизбежны. Именно те, у кого нет власти, несут ответственность за создание изменений. Им приходится это делать, потому что власть имущие этого не сделают. Зачем им это? Это несправедливо, но это правда. Власть имущие воспринимают господство над другими как должное; это господство — как гравитация, оно не ощущается как давящая сила, его просто принимают как таковое; все на своих местах. Господство называют — искренне, а не цинично, — «правом» или группой «прав». Если у кого-то есть власть над вами, а потом вы отбираете эту власть у него, то он скажет, что вы нарушаете его права. И общество даст ему правомерный способ — часто законный, — утверждать, что господство — это его право, а подчинение — ваша обязанность.

Принципы:

1. Равенство требует перераспределения власти.

2. Те, кто господствуют в обществе, считают это господство своим правом.

3. Если ты заберешь несправедливую власть, то тебя обвинят в нарушении прав. Зачастую это будет правдой, поскольку закон защищает эту власть, делая вид, что защищает права.


Андреа Дворкин, Кэтрин Маккиннон
Порнография и гражданские права (1988)

Оценить восприятие россиянами остроты противоречия между богатыми и бедными можно на фоне их оценок остальных межгрупповых противоречий в российском социуме при анализе ответов на вопрос: «Между какими группами российского общества существуют сегодня наиболее острые противоречия?».

Данное противоречие в 2024 г. называлось как одно из наиболее острых примерно каждым четвертым респондентом и заняло третье место по упоминаемости. Самым же острым, по мнению россиян, оказалось противоречие между сторонниками и противниками политики России в отношении Украины. Вторым по упоминаемости стало противоречие между олигархами и остальным обществом, приобретшее в условиях СВО иной смысл, чем ранее. Вспомним в этой связи упоминавшееся выше предположение Т. Пикетти и его коллег о том, что огромный отрыв олигархов от остального общества кажется приемлемым для большинства россиян, пока олигархи лояльны к национальным интересам.

Однако после начала СВО, в связи с рестрикциями со стороны стран Запада, часть экономической элиты заняла по крайней мере противоречивую позицию по отношению к государственной политике, что способствовало актуализации противоречия между ними и остальным обществом. Таким образом, с началом СВО разрыв между олигархами и основной массой населения стал иметь уже не только экономическую, но и идеологическую основу. При этом противоречие между богатыми и бедными, напротив, потеряло в популярности за последние два десятилетия вдвое, что можно связать со смещением фокуса общественного внимания на противоречия идеологического характера и патриотической позицией многих представителей состоятельных слоев.

Важно отметить, что блок противоречий экономического характера, включавший противоречия между богатыми и бедными, олигархами и остальным обществом, Москвой и провинцией, а также собственниками предприятий и наемными работниками, традиционно является самым важным для россиян: более половины опрошенных в 2024 г. определяли хотя бы одно экономическое противоречие как острое. В то же время отчетливо прослеживается снижение остроты этой группы противоречий под влиянием консолидации российского общества в условиях внешних угроз и улучшения материального положения значительной части массовых слоев населения с середины 2000-х гг

<...>

В основе восприятия остроты противоречия между богатыми и бедными лежат обычно два фактора, которые в нашем массиве операционализировались через десятки переменных:

1) неудовлетворенность своей жизнью в тех ее аспектах, которые обуславливаются местом в системе социально-экономических неравенств;

2) ощущение не просто несправедливости «правил игры», обуславливающих степень благополучия граждан страны вообще и их лично в частности, но даже негативной динамики в этой сфере.

При этом есть факторы, усиливающие вероятность сочетания этих двух групп факторов. Это объективные обстоятельства, осложняющие положение человека, главным среди
которых является наличие не получающих государственной поддержки хронических больных с ограничениями трудоспособности в домохозяйстве, в то время как сам по себе уровень доходов без привязки к его при чинам или к специфике расходов оказался гораздо менее значим. Роль последнего во многом связана, видимо, с легитимностью в глазах человека причин, ведущих к значительному расхождению его доходов и запросов при невозможности что-то изменить в сложившейся ситуации своими силами.

Не случайно оценки возможностей самому влиять на то, как складывается жизнь, оказались в топ-10 по силе связей с восприятием противоречия между богатыми и бедными. Такого рода умонастроения стимулируют снижение интереса к политической повестке дня, однако из них не вытекают ни протестные настроения, ни негативизм по отношению к реализуемому руководством страны курсу – лишь каждый четвертый среди говоривших об остроте рассматриваемого противоречия считал, что нынешний курс ведет
страну в тупик (при 21,9% в среднем).


Дудин И. В. Восприятие населением России противоречия между богатыми и бедными: динамика и факторы

По способу влияния эффекты фейковых новостей можно разделить на два вида. Первый — непосредственное воздействие дезинформирующего контента, которое может приводить к формированию ложных убеждений и принятию решений на их основе. Как результат, это означает разрушение идеала информированного гражданина.

Второй — ущерб могут наносить не сами фейки, а публичная дискуссия по данному вопросу и использование этого термина в качестве ярлыка, нацеленного на дискредитацию политических оппонентов или медиаресурсов. Во многом именно обсуждение фейковых новостей, а не ложная информация как таковая, подрывает доверие к институтам и политикам, приводя к распространению релятивизма фактов.

Таким образом, нужно разделять негативные эффекты фейков (прямое влияние) и негативные эффекты дискуссии о фейках (опосредованное влияние). В любом случае, значение имеет не сама информация, а убеждения, которые формируются на основе потребления новостей, как фейковых, так и достоверных, а также в ходе публичной дискуссии об опасности фейков.

Обыденное мышление (common sense thinking) представляет собой набор культурных рецептов, которые позволяют действовать, не прибегая к проверке каждого утверждения. А. Шюц описывал обыденное мышление как основной инструмент, необходимый для того, чтобы ориентироваться в повседневной реальности. Такие рецепты закрепляются коллективно, через межличностную коммуникацию и социальные институты, превращаясь в то, что кажется самоочевидным. Поэтому ярлыки «правда», «ложь» и «фейк» выступают, прежде всего, первичными практическими сигналами, помогающими быстро сориентироваться в условиях информационного избытка.

Соответственно, прежде чем бороться с дезинформацией, следует понять, какими повседневными знаниями люди уже располагают, как именно они сортируют информационные сообщения на свои и чужие, истинные и ложные, и какие опасения у них вызывает недостоверный контент

<...>

В формировании представлений о возможных последствиях фейковых новостей большую роль играет публичная дискуссия по данному вопросу. С одной стороны, обсуждение проблемы в медиапространстве предоставляет аудитории язык для ее осмысления. Так, в интервью используется специфическая лексика, заимствованная из публичных дискуссий (информационные войны, фейкометы и т. д.). Такие понятия отражают представления о дезинформации как элементе целенаправленных манипуляций в условиях политической борьбы, задавая соответствующую рамку интерпретации.

С другой стороны, вероятно, отчасти именно публичная дискуссия о фейковых новостях сформировала устойчивые представления о массовости и вездесущности недостоверного контента. Материалы интервью явно противоречат теории истины по умолчанию (truth-default theory), согласно которой люди склонны оценивать поступающую к ним информацию как достоверную.

Информанты утверждают, что «процентов 60 новостей — они в принципе в той или иной степени фейковые» (Информант 17, м., 20 лет), или: «я не верю вообще… Ну, то есть, у меня лично нет такого, что из достоверного источника я вот что-то знаю. Этого абсолютно нет. Даже если бы я что-то увидел, то я бы не был уверен, что я вот увидел, и это так. Поэтому новости — это какое-то мифотворчество» (Информант 8, м., 32 года). Это наблюдение также соотносится с результатами других исследований, демонстрирующих ограниченное доверие к новостям в России и относительно высокий уровень медиацинизма.


Казун Анастасия Дмитриевна
«Очернить светлое и чистое, обелить темное и грязное»: представления россиян о потенциальных рисках фейковых новостей

Если изменить мир ирония не в состоянии, то женский смех, этот новый язык, может привнести в повседневную жизнь удовольствие. Вирджиния требует от всех бунтарок определенной эмпатии к противоположному полу: юмор позволяет выпустить пар и отрешиться и от страстей, и от предрассудков, войти в литературу «на равных» и использовать любые формы смеха для преодоления различий. Это может позволить, не отказываясь от феминистской борьбы, под иным углом взглянуть на отношения в «общности, возникшей на почве смеха»[458] и создать братство, в котором мужчине не нужно постоянно доказывать свою мужественность, а женщине не напоминали бы без конца о ее судьбе, обусловленной природой[459].

Культурная история женщин двигается в своем собственном темпе и русле, не в сторону разрушительного смеха, а скорее в сторону мятежного живительного проекта, неотделимого от процесса освобождения, зарождающегося с конца XIX века, потому что в женском смехе, раздающемся в тот момент, когда власть знания и патриархальная идеология дают трещину, есть некое особое пророческое звучание. Из своего опыта женщины черпают умиротворяющее «контрзнание», излюбленной темой которого были отношения с природой и телом, вплоть до принятия того самого безумия – кроткого или истерического, в котором их так часто обвиняют[460]. Смех предшествует языку.


Сабин Мельхиор-Бонне
Женский смех. История власти

В 1905 году в газете The Guardian появилась прекрасная статья под названием «Ценность смеха», в которой впервые речь шла о специфике женского литературного творчества и освобождающей роли смеха. Ее написала двадцатитрехлетняя англичанка Вирджиния Стивен, будущая Вирджиния Вулф. Несмотря на глубокую депрессию, которая позднее приведет ее к самоубийству, Вирджиния Вулф распознала в естественном желании смеяться одно из важнейших свойств женского письма, микроскоп, настроенный на то, чтобы, не обращая внимания на условности, видеть мир «со всеми его странностями, эксцентричностью и излишествами». Смех уничтожает все наносное, «показывает нам людей такими, какие они есть, лишенными мишуры богатства, социального положения и образования», потрясает основы.

Женщина лучше, чем кто-либо другой, может распознавать уловки общества; считающаяся существом низшим, она не обладает никакими знаниями, которые бы искажали ее взгляд или оказывали влияние на суждения. Наивная и проницательная, она высмеивает социальные претензии, а ее смех реабилитирует обыденность, мелочи повседневной жизни. «Торжественный», напыщенный тон, каким мужчины делают комплименты или навязывают свое мнение, вызывает у нее неудержимый хохот. Она смеется не чтобы наказать, но, смеясь, выражает сочувствие к нелогичности и ко всему, что может нарушить фальшивый порядок патриархального общества. «Восхваляя смех, Вирджиния Вулф оправдывает все, что общество принижает и обесценивает»[457].

В эссе «Своя комната» (1929) Вирджиния Вулф амбициозно разрушает иерархию, освобождается от литературных условностей, изменяет масштаб, стараясь при этом описывать даже самые незначительные мелочи с помпой, как великое событие. Роман, по ее мнению, наиболее гибкий жанр и лучше всего подходит для женского вдохновения: пишущая женщина по-новому смотрит на повседневную жизнь и помещает свою историю в очень личные, порой прерывистые и сбивающие с толку рамки. Таким образом, «можно было бы пойти на риск и сказать, что женские книги должны быть более короткими, более сжатыми, чем мужские», потому что «женщины всегда заняты несколькими делами одновременно и им приходится делать паузы на обед», о чем пятьюстами годами ранее писала Кристина Пизанская.

В «Своей комнате» Вирджиния Вулф изобретает новые романные структуры и придумывает писательницу Мэри Кармайкл, которая, конечно, не гений, но женщина разумная: ее ума как раз достаточно, чтобы не поддаваться ложным представлениям о мужском превосходстве. Рассказчица, будь то Вирджиния или Мэри, наблюдает за миром, не чувствуя себя обязанной блистать, говорить с претензией или рассказывать историю какого-нибудь выдающегося человека.

Мы читаем подробное описание домохозяйки, думающей о том, чего бы вкусного приготовить на обед, о черносливе или пудинге, которые будут поданы на стол; за подобные мысли мужчины явно отнесли бы ее к женщинам, которых не считают умными; великие чувства человеческого сердца, любовь, смерть ускользают от нее, как если бы, «буквально перед тем, как почувствовать желаемое в желаемый момент», она обнаружила, что «не может построить фразу». Роман, придуманный Мэри Кармайкл, безусловно, «будет уничтожен в течение десяти лет», иронизирует Вирджиния, но Мэри, сочиняя его, не подвластна никаким принуждениям со стороны, и она «радуется, как только что распустившийся цветок, всему, что видит и слышит».

Смех Вирджинии не оскорбителен; это союзник здоровья: надо «научиться смеяться без горечи над тщеславием – лучше употребим менее обидное слово – над особенностями другого пола…». Она феминистка (хоть и отвергает подобный ярлык) и сожалеет о том, что у женщин нет ни денег, ни собственного места, необходимого для свободы; она защищает их дело, не ведя боевых действий, а мягким оружием смеха подрывая под ногами мужчин почву, дающую им возможность лишать женщин прав и власти.

Тебе четырнадцать, и ты читаешь «Защитника» Ларри Нивена, потому что это любимая книга твоего отца, и тебе нравится твой отец, и ты думаешь, что у него хороший вкус, и существо на обложке книги выглядит интересно. В книге женская персонажка делает что-то лучше мужского — потому что она делала это всю свою жизнь, а он только научился — и он злится, что у нее это получается лучше, чем у него. И ты не понимаешь, почему он злится на это, потому что, по логике вещей, у нее это получается лучше, чем у него потому, что она делала это чаще. На внутренней стороне мужского скафандра изображена женщина в стиле пинап, и это тебя беспокоит.

Но тебе четырнадцать, и ты не знаешь, как выразить это словами.

А потом тебе пятнадцать, и ты читаешь «Небесных сирот», потому что она написана известным писателем-фантастом и рассказывает о корабле потерянного поколения, и как же это круто, но женщинам на корабле не дают имен, пока они не выйдут замуж, и ты тратишь больше времени на размышления о том, как люди называют этих женщин до их замужества, чем на остальную часть истории. Хотя этотинтригующий кусочек информации не имеет никакого отношения к сюжетной линии рассказа и упоминается лишь однажды вскользь.

Но это одна мелочь в целой книге, которая в остальном неплоха.

Затем тебе шестнадцать, и ты читаешь «Дюну», потому что брат подарил тебе вам на Рождество, и это одна из тех книг, которые надо прочесть, чтобы заработать карточку гика. Ты проводишь весь день, споря с братом о том, кто главный герой — Пол или Джессика. И чем больше ты утверждаешь, что Джессика, тем больше он убежден, что Пол, и ты не можешь заставить его понять, что она настоящий герой. И ты любишь Чани, потому что она сильна и хороша в обращении с ножом, но, в конце концов, когда она убивает противников Пола — это просто способ унизить их, потому что эти сосиски проиграли девушке.

Теперь тебе семнадцать, и ты не хочешь читать «Чужака в чужой стране» после первых семидесяти страниц, потому что-то в этой книге просто оставляет неприятный привкус во рту. Все эти разговоры о водных братьях. Тебе даже сложно это сформулировать.

А потом тебе восемнадцать, и ты забросила классическую научную фантастику, но это не мешает твоему брату или отцу пытаться заставить тебя ее читать.

Даже когда ты приносишь им книги и цитируешь отрывки, объясняя, что авторы не рассматривали женщин, как людей.

Ваш брат говорит: «Ну, это из-за времени, в которое это было написано».

Ты ошарашена тем, что эти мужчины не могли представить себе мир, в котором женщины были бы равны, в котором женщины были бы наделены властью, умны, грамотны и способны.

Ты отвечаешь — ведь это научная фантастика. Это о том, чтобы вообразить мир, который мог бы быть, и они не осмелились представить, как со временем будут развиваться не только технологии, но и общество.

Но он отталкивает вас, потому что не может понять, каково это быть четырнадцатилетней, пятнадцатилетней, шестнадцатилетней, семнадцатилетней и отчаянно хотеть любить книги, которые любит твой отец, потому что у него хороший вкус, но не иметь возможности их полюбить, потому что большинство этих книги утверждают, что ты — неполноценный человек, делая это так тонко, чтобы было сложно выразить это словами. Это как когнитивный диссонанс: как будто как песня звучит немного не в темпе — достаточно, чтобы ты осознала, что-то не так, но недостаточно, чтобы определить, что именно не так.

И вот однажды, когда тебе двадцать два года, и ты изучаешь социологию, и какая-то добрая преподавательница наконец дает тебе слова, чтобы объяснить все те маленькие чувства, которые накапливались и хранились внутри тебя годами.

Как будто мир встал на свои места.

И это то, с чем мужчины никогда не сталкивались.


@radicallyaligned
Перевод: Проклятая Амбивалентность