Если изменить мир ирония не в состоянии, то женский смех, этот новый язык, может привнести в повседневную жизнь удовольствие. Вирджиния требует от всех бунтарок определенной эмпатии к противоположному полу: юмор позволяет выпустить пар и отрешиться и от страстей, и от предрассудков, войти в литературу «на равных» и использовать любые формы смеха для преодоления различий. Это может позволить, не отказываясь от феминистской борьбы, под иным углом взглянуть на отношения в «общности, возникшей на почве смеха»[458] и создать братство, в котором мужчине не нужно постоянно доказывать свою мужественность, а женщине не напоминали бы без конца о ее судьбе, обусловленной природой[459].

Культурная история женщин двигается в своем собственном темпе и русле, не в сторону разрушительного смеха, а скорее в сторону мятежного живительного проекта, неотделимого от процесса освобождения, зарождающегося с конца XIX века, потому что в женском смехе, раздающемся в тот момент, когда власть знания и патриархальная идеология дают трещину, есть некое особое пророческое звучание. Из своего опыта женщины черпают умиротворяющее «контрзнание», излюбленной темой которого были отношения с природой и телом, вплоть до принятия того самого безумия – кроткого или истерического, в котором их так часто обвиняют[460]. Смех предшествует языку.


Сабин Мельхиор-Бонне
Женский смех. История власти