МИР РУССКОЙ МЫСЛИ

📌 Главное в политической экспертизе за неделю

♦️ «Выборы-2026: на финишной прямой» — исследование АЦ ВЦИОМ о заметности партийных кампаний. С агитационными материалами сталкивались 60% россиян, наиболее заметной стала кампания «Единой России» — её назвали 46% опрошенных. При этом почти семь из 10 респондентов не читали ни одной партийной программы: внимание к образам и коммуникации заметно превосходит интерес к содержанию предвыборных документов.

♦️ «Малый бизнес: спрос падает, продвижение усложняется» — данные Лонгитюда Малого Бизнеса ФОМ. Во втором квартале 2026 года падение спроса и платежеспособности населения называли проблемой 60% предпринимателей против 43% годом ранее. На рост закупочных цен указали 59%, а доля участников, столкнувшихся с недоступностью привычных каналов интернет-продвижения, выросла почти в пять раз — с 6% до 28%.

♦️ «Бразилия перед выбором: автономия или поляризация» — анализ Ивана Кряжева для РСМД о президентской кампании в Бразилии. Опросы фиксируют минимальный разрыв между Лулой да Силвой и Флавиу Болсонару, а исход выборов способен изменить отношения страны с США и ее роль в БРИКС. Главная развилка проходит не между проамериканским и антизападным курсами, а между сохранением внешнеполитической самостоятельности и дальнейшим сужением пространства для маневра под давлением внутренней поляризации.

♦️ «ИИ между алармизмом и инженерным риском» — комментарий философа Антона Кузнецова для телеграм-канала «МИР РУССКОЙ МЫСЛИ» о рисках развития искусственного интеллекта. Способность ИИ участвовать в создании следующего поколения систем и инцидент с автономными агентами OpenAI показывают, что вопрос нельзя сводить ни к апокалиптическим прогнозам, ни к обычным ошибкам разработчиков. Риски следует оценивать по вероятности, масштабу и необратимости возможного ущерба.

♦️ «Арктическая стратегия ЕС» — двухчастный разбор тезисов Арктического саммита от директора Центра междисциплинарных исследований Арктики НИУ ВШЭ Ирины Стрельниковой для телеграм-канала «ОГОНЬ». Евросоюз намерен перейти от экологической повестки к военно-политическому освоению региона: интегрировать северные территории в инфраструктуру НАТО, усилить присутствие в Гренландии, получить доступ к критическим минералам и создать собственный ледокольный флот. Значительная часть этих планов останется декларативной: у ЕС нет необходимых компетенций и ресурсов, а попытка выстроить альтернативную систему управления Арктикой без России не способна изменить реальный баланс сил.

Полилог. Экспертиза | Подкаст | МАХ

История с партнерством Nebius Аркадия Воложа и Palantir действительно заслуживает разговора о технологическом суверенитете. Но наиболее серьезный вопрос здесь — не в предположении, что у бывшего руководителя «Яндекса» сохранились некие «ключи от нервной системы» российской компании. Публичных подтверждений этому нет: разделение бизнеса завершилось еще в 2024 году, российские активы были полностью проданы, а Nebius заявляет об отсутствии операций и корпоративных связей с Россией.

8 сентября Palantir назвала Nebius своим предпочтительным партнером по суверенной ИИ-инфраструктуре. После интеграции вычислительные мощности и сервисы Nebius должны стать доступны внутри технологического контура Palantir. Пока в официальном сообщении речь идет именно о коммерческих клиентах — утверждать, что российская по происхождению инфраструктура уже непосредственно обслуживает западные спецслужбы или украинские военные, оснований нет.

Дьявол, как водится, кроется в деталях. Palantir — не просто очередная IT-компания. Она разрабатывает отдельные решения для обороны и национальной безопасности, а ее технологии уже использовались Украиной для анализа данных и целеуказания. Еще в 2023 году Алекс Карп заявлял, что системы компании играют значительную роль в украинском таргетинге. В мае 2026 года Palantir обсуждала с тогдашним министром обороны Украины Михаилом Федоровым применение ИИ и анализа данных в оборонной сфере, а в сентябре Карп согласился стать первым крупным инвестором нового оборонного проекта Федорова.

И здесь возникает более важный вопрос: что вообще уезжает из страны вместе с создателями ее цифровых систем? Технологический актив — это не только исходный код или сервера. Это архитектурное мышление, инженерные школы, понимание того, как объединять огромные массивы данных, строить поисковые, картографические, облачные и логистические системы, превращать информацию в работающие алгоритмы. Такое знание невозможно локализовать законом о хранении персональных данных. Человек может не вывезти из страны ни одной базы — и при этом вывезти компетенции, на создание которых ушли десятилетия.

Именно поэтому кейс Воложа важен как пример новой природы технологической зависимости: в XXI веке стратегическим ресурсом становится способность проектировать системы обработки данных и искусственного интеллекта. Особенно когда гражданская и военная технологические сферы все сильнее срастаются. Одна и та же облачная инфраструктура может обучать медицинскую модель, управлять промышленной логистикой или обеспечивать работу алгоритмов для беспилотных систем. Граница проходит уже не между «гражданской» и «военной» технологией, а между сценариями ее применения.

📎Подписывайтесь в MAX

Креативная экономика как часть технологического суверенитета

❗️Главная ставка Стратегии развития креативной экономики до 2036 года не культура как таковая, а легализация программного обеспечения, ИИ и наукоемких технологий внутри креативного контура.

1️⃣От культуры к технологиям

📃Стратегия, утвержденная распоряжением Правительства № 2431-р от 8 сентября 2026 года, на первый взгляд выглядит как документ о поддержке творческих индустрий. Но цифры говорят об обратном.

➡️За 2020–2025 годы объем валовой добавленной стоимости креативных индустрий вырос на 55,8%, при этом около 47,2% всего прироста пришлось на одну отрасль — программное обеспечение. В структуре целевых показателей до 2036 года доля ПО в креативной экономике падает с 39,3% до 37,4% — но только потому, что другие отрасли растут быстрее. В абсолютных цифрах ПО остается ядром: с ~3,25 трлн рублей в 2025 году до ~11,6 трлн рублей к 2036 году.

🔹Таким образом, креативная экономика в российской интерпретации во многом экономика интеллектуальной собственности и цифровых продуктов, в которую упакованы традиционные творческие индустрии. Это позволяет технологическому сектору получать поддержку по линии «креативности», не конкурируя напрямую за бюджет с промышленностью.

2️⃣Образование как интерфейс технологического суверенитета

➡️Образовательный блок стратегии тоже не про воспитание художников. Он про подготовку кадров, владеющих ИИ-инструментами и управлением правами.

🔸Три ключевых акцента:

🔹Технологизация гуманитарных профессий. Стратегия прямо называет переводчиков, лингвистов, композиторов, писателей, журналистов, специалистов по рекламе наиболее уязвимыми к замещению ИИ. Ответ на этот выхов не в сохранении профессий в прежнем виде, а в «фундаментальном образовании, критическом мышлении и творческих незамещаемых навыках» плюс программы переподготовки. Фактически речь о перенастройке гуманитарного образования под технологическую повестку.

🔹Цепочка «школа — колледж — университет — индустрия» с практико-ориентированными модулями, стажировками и наставничеством. К 2036 году число выпускников по креативным специальностям должно вырасти на 22% к уровню 2025 года. К 2030 году запланировано создание 89 колледжей креативных индустрий (сейчас — 14).

🔹Связка с наукой. Один из блоков задач прямо говорит о «внедрении результатов научных исследований и разработок в цепочки создания креативных продуктов» и «адаптации наукоемких технологий», включая ИИ, защищенное ПО, микроэлектронику и фотонику, для нужд креативных индустрий. Это тот же язык, что и в стратегии научно-технологического развития.

#новостиНОП

📱 НОП в ТГ | НОП в ВК | НОП в МАХ | Сайт НОП

Саммит БРИКС в Нью-Дели 12–13 сентября показал важный сдвиг: объединение всё меньше выглядит как площадка, которая просто констатирует наступление многополярности, и всё больше — как попытка создать для неё работающую инфраструктуру. В принятой Нью-Делийской декларации гораздо интереснее конкретика: развитие расчётов в национальных валютах, сопряжение платёжных систем, расширение финансирования Нового банка развития в валютах стран-участниц, формирование новой инвестиционной платформы, сотрудничество в цифровой инфраструктуре и искусственном интеллекте.

Показательно и то, чего БРИКС не сделал. Единой валюты объединения не появилось — государства выбрали более осторожный и реалистичный путь. Не заменять доллар одним новым центром, а постепенно создавать несколько параллельных механизмов, которые позволяют проводить торговлю и инвестиции с меньшей зависимостью от инфраструктуры третьих стран. Многополярность в таком понимании — не смена одного гегемона другим, а увеличение числа самостоятельных центров принятия решений.

Та же логика распространяется на технологии. Китай предложил создать в рамках БРИКС зону открытого искусственного интеллекта, а участники саммита отдельно обсуждали цифровую публичную инфраструктуру, обмен технологиями и доступ стран Глобального Юга к ИИ. Пока это только начало институционализации, но направление очевидно: технологический суверенитет становится для БРИКС не менее важным, чем финансовый. При этом превращать объединение в готовый военно-политический или даже экономический блок было бы преждевременно. Внутри БРИКС находятся государства с разными интересами и отношениями друг с другом — от Китая и Индии до Ирана, ОАЭ и других новых участников. Именно поэтому способность согласовать общую декларацию по вопросам международной торговли, санкций, реформы глобальных институтов и ситуации на Ближнем Востоке сама по себе стала одним из результатов саммита.

В этом одновременно сила и ограничение БРИКС. Он не требует от участников одинакового мировоззрения или единой внешней политики. Его потенциальная устойчивость строится на другом принципе: можно не быть союзниками во всём, чтобы создавать общие механизмы там, где интересы совпадают. Москва на саммите выступала за дальнейшее превращение БРИКС в самостоятельный центр мировой экономики и международного управления; параллельно российско-индийские переговоры были сосредоточены на торговле, энергетике и расширении двусторонних связей. Поэтому, пожалуй, главный итог Нью-Дели — переход от политики деклараций к политике систем. Платёжных. Инвестиционных. Технологических. Информационных.

📎Подписывайтесь в MAX

Разговор о рисках ИИ все чаще упирается в сложную проблему: что происходит, когда система получает всё больше признаков самостоятельного действующего субъекта — планирует, использует инструменты и корректирует собственное поведение. О том, почему спор о безопасности ИИ нельзя сводить ни к алармизму, ни к чисто инженерной проблеме, — в комментарии доцента философского факультета МГУ Антона Кузнецова:

Заявления о рисках развития ИИ давно стали одним из модусов существования данной области и потому нередко воспринимаются скорее как маркетинг, нежели как выражение реальной обеспокоенности. Однако одно не исключает другого. В своём эссе от 12 сентября глава Anthropic Дарио Амодей указывает на два обстоятельства: растущую способность ИИ участвовать в создании систем следующего поколения (то, что он считает началом рекурсивного самоулучшения ИИ) и инцидент с Hugging Face, когда агенты OpenAI атаковали реальные системы и совершали действия, не предусмотренные задачей.

Эти обстоятельства показывают особенности проблематики безопасности ИИ. Часто говорят, что дело не в молотке, а в том, кто и как его применяет. Это верно. Но только до тех пор, пока «молоток» сам не начинает решать, как и какие действия ему осуществлять. Независимо от того, считаете ли вы системы ИИ «настоящими» агентами, а их решения — «настоящими» решениями, их существенное отличие заключается в том, что у них есть черты действующих субъектов: они планируют действия, используют инструменты, корректируют поведение и вступают во взаимодействие друг с другом. В настоящий момент, как подчёркивает Роман Ямпольский, не продемонстрировано ни одного способа, гарантирующего полный и устойчивый контроль над системой ИИ, превосходящей человека по своим когнитивным способностям.

Пока нельзя напрямую сделать вывод о реальной вероятности глобальной утраты контроля. Однако вопросы безопасности не решаются на основе чистой вероятности. Важно также понимать масштаб возможного ущерба и необратимость последствий. Например, вероятность авиакатастрофы мала, но масштаб и необратимость возможного инцидента оправдывают строгость регуляции. И напротив, вероятность запачкать одежду велика, однако незначительность возможного ущерба объясняет отсутствие сопоставимых мер «безопасности». В настоящее время надёжная эмпирическая оценка вероятности реализации рисков ИИ крайне затруднена в силу того, что сами риски не вполне конкретизированы, и в силу того, что пока, к счастью, история ИИ-катастроф небогата.

В этом смысле общая идея Дарио Амодея — привести скорость развития ИИ в соответствие со скоростью развития средств контроля — выглядит разумной и консервативной. Однако в отношении деталей всё уже не так однозначно. Если Сэм Альтман и Илон Маск выразили поддержку, то Марк Цукерберг и Дженсен Хуанг отвергли идею координированного замедления. Цукерберг считает, что конкуренция и юридическая ответственность уже создают у компаний достаточные стимулы самостоятельно обеспечивать безопасность. Хуанг, в свою очередь, полагает, что безопасность является инженерной проблемой и не требует замедления: компании должны не выпускать продукт, пока не уверены в его безопасности. Главное разногласие состоит в том, следует ли рассматривать последние инциденты как ранние признаки будущей утраты контроля или как серьёзные, но принципиально устранимые инженерные и организационные сбои.

Я бы сказал, что категория «замедления» проблемна сама по себе, как и общая идея координированной дружбы демократических государств против Китая, которая в итоге будет оправдывать (и уже оправдывает) отказ от любого реального замедления развития ИИ. В целом поиск некоторой рамки безопасности ИИ через создание чего-то вроде «тайного мирового правительства по ИИ» скорее в последнюю очередь будет связан с безопасностью. Однако здесь важнее сама дискуссия, нежели достижение одного суперрешения, которое пока представляется маловероятным и нереалистичным.

📎Подписывайтесь в MAX

Собрали для вас папку полезных Telegram-каналов по темам науки и образования: лекции, исследования, анонсы, просветительские проекты, академическая и экспертная повестка — всё в одном месте.

Возможно, здесь вы найдете каналы, которые действительно захочется читать регулярно.

Добавляйте каналы по ссылке.

Что почитать?
Ваш надежный маяк в книжном океане.

Канал «Книгосмотр. Больно, но по делу»: В 1909 году Джек Лондон выдумал человека по имени Мартин Иден: плечи грузчика, голод бродячей собаки, чужие книги вместо родни. Выкормил, вывел в люди, довёл до тиражей и салонов, до той вершины, где жмут руку и говорят: как же мы вас раньше не замечали. А там взял за шиворот и снял с довольствия. Книжку прочитали, похвалили, поставили на полку и пошли жить дальше. И зря.

Канал «Точка разлома» читал роман «Бегущий за ветром» Халеда Хоссейни. Это трогательная история двух друзей из Кабула, богатого Амира и бедного Хасана. Мальчики рано узнают, что такое предательство и война, но судьба заставит Амира вернуться за искуплением. От судьбы не убежишь, и за всё приходится платить.

Канал «Балтийский мост» читал Эстонское издание книги Николая Носова «Незнайка на Луне», 1969 год. Перевод: Ико Маран. Иллюстрации: Генрих Вальк. Генрих Оскарович Вальк (1918–1998) — советский художник-карикатурист, иллюстратор, график. Именно он создал канонические образы для «Незнайки на Луне» Николая Носова: скафандры коротышек, лунные города, капиталистов Спрутса, Скуперфильда, Грязинга. Всего создал более 200 иллюстрированных книг.

Канал «Книжный лис Z»: Книжная лавка писателей и сайт журнала «Костёр» представляют рейтинг книжных продаж за период с 7 по 13 сентября. Так самой популярной детской книгой у петербуржцев оказалась краеведческая книга «Каналы, реки и мосты необычайной красоты», на втором месте - «Мифы и легенды Петербурга для детей», на третьем - «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери.

Канал «Заметки Человека Читающего»: Публицистику Прилепина люблю не меньше его размышлений о литературе и писательстве. Она у него такая же живая, яркая, хлёсткая, зовущая читателя не просто принимать излагаемые мысли как факт, а думать, анализировать, спорить. Его недавнюю книгу «Чужецарствие» я буквально проглотил - настолько поднятые в ней вопросы срезонировали с внутренним ощущением происходящего сегодня в стране и в мире, что не заметил как книга закончилась.

Канал «#МЫБеларусь»:​​ «Видоизмененный углерод» (англ. Altered Carbon) — это научно-фантастический роман Ричарда Моргана, опубликованный в 2002 году. Книга стала культовым образцом «крутого» детектива в декорациях мрачного киберпанка и завоевала престижную премию Филиппа К. Дика.

Канал «Писатель Анна Вислоух»: 2 сентября исполнилось 100 лет Евгению Леонову, которого бесконечно люблю. И не я одна. «Письма сыну» Евгения Леонова — это не просто книга, а какой-то очень тёплый, живой разговор, от которого становится и радостно, и немного щемит на душе. Больше всего меня тронуло, что почти каждое письмо заканчивается словом «обнимаю». Даже если перед этим был спор или какие-то сложные вещи обсуждались — всё равно «обнимаю».

Канал Философского клуба: «Россия и Европа» Николая Данилевского — текст, меняющий постановку одного из базовых вопросов. Книга вышла во второй половине XIX века, когда спор о месте России между Европой и собственной исторической традицией был одним из центральных для русской мысли. Данилевский предложил выйти из привычной рамки «догонять Запад или отвергать его» и поставить вопрос иначе: почему вообще предполагается, что все общества обязаны двигаться по одной исторической траектории?

«Россия и Европа» Николая Данилевского — текст, меняющий постановку одного из базовых вопросов. Книга вышла во второй половине XIX века, когда спор о месте России между Европой и собственной исторической традицией был одним из центральных для русской мысли. Данилевский предложил выйти из привычной рамки «догонять Запад или отвергать его» и поставить вопрос иначе: почему вообще предполагается, что все общества обязаны двигаться по одной исторической траектории?

Отсюда и возникла его теория культурно-исторических типов: Данилевский отвергает представление о человечестве как о единой цивилизации, которая проходит одинаковые стадии развития от «отсталости» к «прогрессу». Разные народы создают собственные цивилизационные миры — со своими религиями, политическими формами, искусством, хозяйственным укладом и представлениями о должном. Египет, Китай, античный мир, романо-германская Европа — самостоятельные исторические формы.

Для Данилевского главная ошибка России состояла в том, что она слишком часто оценивала себя по европейским стандартам. Если Европа признается универсальным образцом, то все собственное неизбежно начинает выглядеть либо «недоразвитым», либо «неправильным». Так появляется культурное самоотрицание: страна перестает спрашивать, какой должна стать она сама, и начинает спрашивать, насколько успешно ей удалось стать похожей на кого-то другого.

Сегодня идея единственной модели развития снова переживает кризис. Китай модернизируется, не становясь европейской политической системой. Индия сочетает глобальную экономику с собственной цивилизационной идентичностью. Исламский мир, Латинская Америка, Россия по-разному формулируют отношение к западному универсализму — многополярность постепенно становится не только политической, но и культурной.

При этом читать «Россию и Европу» как простой манифест противопоставления России Западу было бы глупо. Данилевский разрушает саму идею универсальной иерархии культур. А если цивилизации действительно развиваются по-разному, то модернизация не обязана означать унификацию. Можно осваивать чужие технологии, научные методы и институциональный опыт, не принимая автоматически чужую картину мира как единственно допустимую.

Политическая независимость мало значит, если общество продолжает измерять собственное развитие исключительно внешними критериями. Разумеется, Данилевский писал в языке XIX века, а его теория культурно-исторических типов уже тогда вызывала ряд вопросов и оправданную критику: некоторые противопоставления сегодня выглядят слишком жесткими, а отдельные прогнозы не сбылись. Но ценность данной книги заключается в одном принципиальном тезисе: человечество не обязано иметь единственный центр и единственную версию будущего. И главный вопрос Данилевского остаётся открытым: может ли Россия быть современной, не становясь копией Европы?

📎Подписывайтесь в MAX

Иван Ильин — «Что сулит миру расчленение России»:

Сколько малых племен Россия получила в истории, столько она и соблюла. Она выделяла, правда, верхние слои присоединенных племен, но лишь для того, чтобы включить их в свой имперский верхний слой. Ни принудительным крещением, ни искоренением, ни всеуравнивающим обрусением она никогда не занималась. Насильственная денационализация и коммунистическая уравниловка появились только при большевиках.

И вот доказательство: население Германии, поглотившей столько племен, доведено посредством беспощадной денационализации до всегерманской однородности, а в России общие переписи установили сначала свыше ста, а потом до ста шестидесяти различных языковых племен; и до тридцати различных исповеданий. И господа расчленители забывают, что племенной состав для затеваемого ими политического расчленения соблюла именно Императорская Россия.

Вспомним хотя бы историю немецких колонистов в России. Подверглись ли они за 150 лет — денационализации? Они переселились на Волгу и в южную Россию во второй половине 18 века и позже (1765-1809) — в числе 40-50 тысяч. К началу 20 века это был богатейший слой российского крестьянства, числом около 1200000 человек. Все соблюли свой язык, свои исповедания, свои обычаи. И когда, доведенные экспроприацией большевиков до отчаяния, они хлынули назад в Германию, то немцы с изумлением услышали в их устах исконные — голштинские, вюртембергские и иные диалекты. Все сообщения о принудительной руссификации были этим опровергнуты и посрамлены.

Но политическая пропаганда не останавливается и перед явной ложью.

📎Подписывайтесь в MAX

Сложно не согласиться с Марией Сергеевой: проблема искусственного интеллекта все заметнее проявляется там, где он пишет слишком хорошие по форме тексты. Форма, разумеется есть, и она уже стабильно хорошая, а вот ни авторской позиции, ни интеллектуального риска, ни собственного понимания предмета в тексте часто уже не присутствует — если, конечно, самостоятельно не прописать это в промте или не этапе редактуры.

Нет ничего странного в том, чтобы поручить нейросети делать «обезьянью работу»: расшифровку, поиск информации, структурирование массива данных, оформление и т.д. В этих задачах она действительно способна заменить часы механической работы и резко увеличить производительность одного человека — прелести автоматизации. Если же сотрудник, получая замечания к проекту, вместо того, чтобы понять их, отправляет текст своей Железной Няне и пересылает сгенерированный ответ обратно, возникает своеобразный когнитивный посредник между двумя людьми. Один формулирует мысль, второй не обязательно её осмысляет — машина формирует внешне убедительный ответ. Еще смешнее обстоит дело, если по обе стороны диалога используется такая схема

Однако очень важный аспект заключается не в упомянутой насмотренности, позволяющей распознавать сгенерированные тексты, а в доказуемости того, что текст написан ИИ. Проблема тут состоит в невероятно широком пласте коллизий — от юридических, до просто нарушающих здравый смысл. Например, проблема, с которой столкнулось научное сообщество и система образования по всему миру (проблема, разумеется, не уникальна для нашей страны). Тривиальный пример: студент сдал свою дипломную работу научному руководителю — грамотно выстроенную, без ИИ-галлюцинаций, вычитанную и всю без ошибок. И элементарная насмотренность, и здравый смысл позволяют понять, что работа сгенерирована: и списки выстроены определенным образом, и оглавление не сбито, и ссылки все по ГОСТу — ни одной помарки. Доказать, что работа сгенерирована с помощью ИИ почти невозможно — точно уж не по самой работе, формальные критерии соблюдены идеально. И казалось бы, бери да ставь заслуженный ОТЛ — все довольны. Однако таким образом мы довольно быстро получим парадоксальную ситуацию: вокруг станет намного больше качественно написанных текстов — и одновременно намного меньше людей, способных объяснить, что именно в этих текстах написано.

И если автор компетентен в вопросе, о котором он пишет, и использует ИИ по сути как умную печатную машинку, то моральных вопросов к нему быть не может. Однако же формальных критериев, по которым можно отличить такого автора от человека, который под своим именем выдает нейротексты, с развитием технологии становится все меньше. И что с этим делать — пока остается загадкой. Запретительством и возмущениями ретроградного толка данную проблему решить точно не получится.

📎Подписывайтесь в MAX

Я хорошо помню этот день 25 лет назад: я лежал у себя дома в кровати с девушкой, которая мне тогда нравилась. Но вместо того, чтобы заниматься с ней тем, ради чего она ко мне приехала, мы оба смотрели в прямом эфире то, что изменило мир.

Тогда я ещё не понимал, что смотрю не просто на падение двух башен. Я смотрел на момент, когда закончился один мир, хотя сам он ещё много лет продолжал казаться прежним. И начался другой.

11 сентября 2001 года стало поражением США, о котором они тогда ещё не знали.
На первый взгляд это звучит странно. Америка ответила на удар, разгромила режим талибов, уничтожила руководство "Аль-Каиды" и в очередной раз продемонстрировала своё военное превосходство.

Но стратегическое поражение не всегда определяется исходом первого сражения. Иногда важнее то, какие решения принимает победитель после него и в какую игру в результате втягивается.

После 11 сентября США объявили глобальную войну терроризму. Начался Афганистан. Затем Ирак - уже не как прямой ответ на теракты, а как часть новой американской стратегии. Последовали годы военных операций, огромные расходы, расширение системы внутренней безопасности и государственного контроля.

Террористы не уничтожили Америку и не победили её армию. Но им удалось запустить процесс, последствия которого оказались намного шире первоначального замысла.
США начали тратить колоссальный политический, военный и интеллектуальный ресурс на борьбу с угрозой, тогда как мировой баланс постепенно менялся. Думаю, что это изменение баланса также стало результатом действий США.

За эти годы Китай превратился в системного конкурента США. Россия восстановила способность действовать как самостоятельный центр силы. Появились новые экономические и политические центры влияния. Страны Глобального Юга стали значительно менее готовы воспринимать западное лидерство как безусловное.
Но геополитикой дело не ограничилось.
На цивилизационном уровне последствия оказались ещё глубже.

После 11 сентября изменилось само представление о соотношении безопасности и свободы. Государственный контроль, массовое наблюдение, работа спецслужб, пограничные режимы, требования к безопасности - всё это стало частью повседневной реальности.

Одновременно изменилась информационная среда. В 2001 году весь мир практически одновременно смотрел одни и те же телевизионные трансляции из Нью-Йорка. Сегодня человек получает картину происходящего через смартфон, социальные сети, алгоритмы и системы искусственного интеллекта. И это разные картины.
Информация перестала быть дефицитом. Дефицитом стала общая для всех картина реальности.

Но, пожалуй, самое существенное изменение произошло в отношении к самой американской модели.

В начале XXI века ещё казалось, что после окончания холодной войны мир постепенно движется к единой системе, в которой американские институты, нормы, технологии и представления о развитии будут становиться глобальным стандартом.
Сегодня эта уверенность исчезла.
Мы живём уже не в том однополярном мире. Но и устойчивого многополярного порядка пока не возникло.
Мы живём в многополярном хаосе.

Многополярность сама по себе не означает хаоса. Она предполагает несколько центров силы, способных договариваться о правилах совместного существования.
Хаос начинается тогда, когда центров силы становится больше, а общих правил и готовности им следовать - меньше.

США по-прежнему остаются сверхдержавой. Но они больше не могут исходить из того, что их политическая воля автоматически становится мировой нормой.
И в этом, на мой взгляд, заключается настоящий масштаб поражения 11 сентября.

Не террористы победили американскую армию. Они сделали другое: заставили единственную оставшуюся сверхдержаву начать действовать в логике собственной уязвимости.

Разумеется, 9/11 не был единственной причиной последующих изменений. Подъём Китая, технологическая революция, экономические кризисы и другие процессы имели собственную динамику. Но 11 сентября стало мощным ускорителем уже начавшейся трансформации.
Тогда мы смотрели на падающие башни и думали, что рушится символ американского могущества.

Через 25 лет видится иначе.
В тот день начал рушиться не американский мир. Начала рушиться уверенность в том, что американский мир - единственно возможный мировой порядок.

А то, что пришло ему на смену, пока точнее всего назвать одним словосочетанием:
многополярный хаос.

Глобальные
Смыслы и Стратегии

💬MAX Корякина

11 сентября 2001 года 19 террористов «Аль-Каиды» захватили четыре пассажирских самолета. Два врезались в башни Всемирного торгового центра, третий — в Пентагон, четвертый разбился в Пенсильвании. Погибли 2977 человек. Через несколько недель США начали военную операцию в Афганистане, где режим «Талибана» предоставлял убежище Усаме бен Ладену и руководству «Аль-Каиды». В один день международный терроризм перестал быть просто проблемой спецслужб и начал новую эпоху внешней политики в США и во всем мире.

Уже 7 октября началась война в Афганистане. В том же месяце был принят «Patriot Act», значительно расширивший возможности американских правоохранительных и разведывательных органов по сбору информации и наблюдению. Позднее «глобальная война с терроризмом» стала политической рамкой для военных операций далеко за пределами Афганистана. Именно скорость и масштаб последовавших изменений породили одну из самых известных конспирологических версий современной истории — о том, что американские спецслужбы якобы сами организовали или сознательно допустили 11 сентября, чтобы получить повод для вторжения в Афганистан и радикального расширения полномочий государства. Почва для подобных подозрений была очевидна: спецслужбы до теракта располагали отдельными сведениями об угрозе со стороны бен Ладена, возможность использования самолетов террористами обсуждалась, а после атаки Вашингтон действительно получил общественную поддержку для действий, которые прежде были бы политически почти невозможны.

Россия к этому моменту уже хорошо знала, что такое массовый терроризм. Взрывы домов в Буйнакске, Москве и Волгодонске в 1999 году, продолжающееся террористическое подполье на Северном Кавказе, затем «Норд-Ост» и Беслан сделали противодействие террору одной из центральных задач российского государства. Поэтому после 11 сентября Москва одной из первых поддержала создание международной антитеррористической коалиции: Россия передавала США разведывательную информацию и помогала взаимодействию вокруг Афганистана. Владимир Путин тогда подчеркивал, что Россия столкнулась с международным терроризмом значительно раньше многих западных государств. Беслан стал отдельной точкой перелома уже для российской системы безопасности. После трагедии подход был перестроен, а в 2006 году появился Национальный антитеррористический комитет. Его модель предполагала не только уничтожение террористических структур, но одновременно профилактику радикализации и минимизацию последствий атак — именно достижение этих целей является приоритетной задачей для России в этой сфере уже в наши дни.

📎Подписывайтесь в MAX

10 сентября 1721 года Россия и Швеция подписали Ништадтский мирный договор, завершивший Северную войну — двадцатиоднолетнюю борьбу, после которой положение России в Европе изменилось принципиально. К стране отошли Ингерманландия, Эстляндия, Лифляндия и часть Карелии с Выборгом, Россия окончательно закрепилась на Балтике. Вскоре после заключения мира Петр I принял титул Императора Всероссийского, а Россия официально стала империей.

В 1700 году молодой Петр вступил в войну со Швецией Карла XII — одной из сильнейших военных держав тогдашней Европы. Уже Нарва показала масштаб разрыва между амбициями Москвы и ее реальными возможностями. Чтобы изменить исход противостояния, оказалось недостаточно собрать ещё одну армию: пришлось перестраивать все государство. За годы войны появились регулярная армия и мощный флот, создавались верфи и металлургические предприятия, перестраивалась система управления и налогообложения, готовились инженеры, артиллеристы, моряки, а на берегах Невы возникла новая столица. Война превратилась в огромную машину принудительной модернизации, тяжесть которой легла прежде всего на население страны.

Цена была исключительно высокой, однако к 1721 году Россия представляла собой уже совсем другого противника, чем двумя десятилетиями ранее. Особенно показательно значение флота. Сам Петр позднее связывал достижение выгодного мира именно с появлением у России морской силы: сухопутных побед оказалось недостаточно, чтобы заставить Швецию завершить войну на новых условиях. Россия должна была научиться действовать на Балтике как полноценная морская держава.

Именно после Ништадтского мира Россия стала одним из государств, без участия которых европейский баланс сил уже невозможно было определять. Балтика перестала быть пространством, доступ к которому зависел от воли Швеции, а Петербург превратился из дерзкого проекта на недавно завоеванной территории в столицу новой имперской эпохи. Россия усилилась благодаря масштабному освоению европейских технологий, военной организации, науки и административного опыта — и именно благодаря этому перестала быть периферией европейской политики. Заимствование оказалось успешным не тогда, когда страна попыталась стать копией Европы, а тогда, когда использовала полученные инструменты для укрепления собственной субъектности.

📎Подписывайтесь в MAX

Турбулентность настоящего неизбежно активизирует размышления о будущем: каким оно будет, насколько человек способен на него влиять и какое место займёт в новом мире? Своеобразным ответом на «элитарность» дискуссий становится обращение к жанру научной фантастики. Книга Людмилы Ермаковой «Путь в бесконечность» хоть и относится к жанру фантастики, но все же разрывает устоявшийся шаблон — автор смело делится своим проектом будущего, прибегая к материалу как естественных, так и гуманитарных наук.

Перед нами разворачивается социальная утопия, когда люди после долгих лет страданий от бесконечных конфликтов, собственной алчности и неразумности смогли прийти к консенсусу и выстроить стабильное общество, в котором каждый занимается любимым делом и трудится во благо своей планеты. Человек наконец оказался в силах воплотить (по крайней мере, формально) идеал калокагатии — каждый из героев книги прекрасен как внешне, так и внутренне. Долголетие в будущем сочетается с жизненной мудростью, изысканным вкусом, глубокой ученостью, гармоничным отношением к ближнему и бережным отношением к мирозданию в целом.

Особое внимание в произведении уделяется интеллектуальному росту каждого человека и особенно тех, кто призван быть элитой. Наука служит путеводной звездой, мерилом истинности, герои часто собираются с мыслями и дают непременно рационально выверенный ответ. Незнание, интеллектуальная слабость воспринимаются как своеобразный атавизм, которому попросту нет места в этом «прекрасном далеко». Полюбит ли сильный слабого и несовершенного? Возможен ли сплин в этом правильном обществе будущего? И, наконец, можно ли здесь попросту сморозить глупость?

В центре повествования — жизнь Северной Евразийской Территории — будущей России. Ее новая столица — Светоград — новый город на берегу Оби, один из центров будущего мира, место притяжения для многих, кто смог пережить время потрясений и войн. Русский язык перестат отпугивать людей своей сложностью, обучение ему становится «нормой для каждого образованного человека на Земле». Эффект «было/стало» усиливается включением в повествование фамильных записей героев, где описываются ужасы прошлого, когда «барак под названием «Россия» в мировом концлагере… был неустойчив и неспокоен». Эти записи оживляют «тяжелые энергии», противопоставленные «легким энергиям» новой эпохи. И это не должно удивлять: рационализм и вера в науку соседствуют в обитателях будущего с эзотерикой, стремлением к медитации и внимательным вслушиванием/вглядыванием в энергии других людей.

«Путь в бесконечность» пронизан религиозными коннотациями, но они представляют собой эзотерическое попурри, в котором можно найти элементы родноверия и различного рода мистических практик. Христианство присутствует в книге в «очищенном» виде, а его историческая форма воспринимается как элемент того самого несчастного прошлого. Такая позиция близка по духу некоторым русским философам Серебряного века, но совершенно несовместима с традиционными православными представлениями о Боге и Церкви. Христианских храмов, кстати, в обрисованном будущем тоже нет, вместо них — многочисленные места силы и света, где жители черпают вдохновение для новых свершений.

Еще одна особенность книги — восприятие истории человечества практически целиком в негативном ключе. В этом есть что-то от футуризма: если строить, то на обломках. Новая эпоха предполагает отмену прошлого. Кажется даже, что опыт соприкосновения с прошлым является травматичным для совершенных обитателей будущего и резко контрастирует с устоявшимся духом жизни Северной Евразийской Территории, препятствует их обучению и самопознанию — двум столпам, на которых зиждется их стремление к высшей мудрости.

Книга привлекает внимание объемом работы по систематизации и осмыслению материала, четкой и последовательно проводимой идейно-мировоззренческой позицией. Общество, люди, персонажи будущей эпохи прорисованы детально, а сюжетная канва планомерно нацелена на то, чтобы выразить определенное мировоззрение. Весь вопрос лишь в том, насколько захочется в этом будущем жить самому читателю?

📎Подписывайтесь в MAX

28 августа в возрасте 89 лет умер король Норвегии Харальд V. Он находился на престоле с 1991 года и за 35 лет стал одной из наиболее устойчивых фигур норвежской общественной жизни. В соответствии с Конституцией трон сразу перешёл к его сыну: 53-летний Хокон Магнус стал королём Хоконом VIII, а его дочь Ингрид Александра — наследной принцессой. 1 сентября новый монарх уже принес присягу Конституции перед стортингом.

Смена монарха в Норвегии интересна прежде всего тем, насколько мало она меняет формальную политику — и насколько много значит для символического устройства государства. Норвегия остается одной из наиболее развитых парламентских демократий мира: король не определяет внешнюю или внутреннюю политику, а реальные решения принимает избранное правительство. Тем не менее институт монархии сохраняется уже больше века после восстановления независимого норвежского государства и остается важным символом национальной преемственности.

Харальд V очень хорошо соответствовал этой роли. Он был первым наследником норвежского престола, родившимся в стране почти за шесть столетий, ребенком пережил изгнание после немецкой оккупации, представлял Норвегию на Олимпийских играх, а позднее сознательно модернизировал довольно консервативный монархический институт. Особенно заметной его общественная роль становилась в моменты национальных потрясений — после терактов 2011 года или крупных стихийных бедствий. Даже на фоне общего падения доверия к королевской семье лично Харальд на удивление сохранял исключительно высокий авторитет.

Хокон VIII получает совсем другое наследство: сам новый король достаточно популярен и три с половиной десятилетия готовился к престолу. Он получил политологическое образование в Беркли, учился в Лондонской школе экономики, прошёл военную и дипломатическую подготовку и много занимался темами устойчивого развития и экологии. Но вступает на престол он в момент, когда вопросы возникают уже не столько к монархии как форме правления, сколько к самой королевской семье. Контакты новой королевы Метте-Марит с Джеффри Эпштейном и слухи о занятиях проституцией, уголовное дело и приговор ее сыну Мариусу Боргу Хёйбю, коммерческие скандалы вокруг сестры короля Марты Луизы серьезно ударили по репутации двора. Весной поддержка монархии опускалась до 64%. После смерти Харальда она вновь выросла до 72% — характерная реакция общества, в котором фигура монарха продолжает выполнять объединяющую функцию.

Тут высвечивается интересный парадокс современной европейской монархии: король практически лишен самостоятельной политической власти, но именно поэтому способен воплощать то, чего часто не хватает партийным политикам: преемственность государства поверх текущей политической борьбы. Премьер приходит и уходит, парламентские коалиции меняются, а монарх символически связывает несколько поколений одной страны. Современная норвежская монархия возникла вместе с восстановлением государственной самостоятельности в 1905 году, причем первый король Хокон VII согласился принять престол только после одобрения монархии на референдуме.

От Хокона VIII не стоит ожидать поворота норвежской политики — ни в отношениях с Россией, ни в НАТО, ни в Арктике — такие решения принимает местное правительство. Перед новым королем стоит более сложная для монарха задача: доказать, что наследственный европейский институт способен оставаться моральным и символическим авторитетом в обществе XXI века.

📎Подписывайтесь в MAX

8 сентября 1941 года войска группы армий «Север» захватили Шлиссельбург и перерезали последнюю сухопутную связь Ленинграда с остальной страной. Началась блокада, которая продлится 872 дня — до 27 января 1944 года. В городе в тот момент находилось более 2,5 млн человек. Уже первый день блокады показал, какой она будет. Вечером немецкая авиация нанесла массированный удар по Ленинграду, загорелись Бадаевские склады. В следующие месяцы к бомбардировкам и артиллерийским обстрелам добавились холод и, самое страшное, голод.

Причем уничтожение города было не побочным следствием боевых действий: в немецких документах осени 1941 года прямо фиксировалось решение не принимать капитуляцию Ленинграда, подвергнуть его артиллерийскому и авиационному воздействию и фактически уничтожить город вместе с населением. Поэтому история блокады — это один из предельных эпизодов Великой Отечественной, в котором вопрос стоял уже о самом физическом существовании огромного человеческого сообщества.

Но город не просто не сдался — он даже не перестал быть городом. Продолжали работать предприятия, ремонтировалась военная техника, действовали больницы, пожарные команды и коммунальные службы. Выходили газеты, работало радио, дети учились в школах. Ученые сохраняли бесценные коллекции и продолжали исследования. В августе 1942 года в блокадном Ленинграде прозвучала Седьмая симфония Шостаковича. За каждым подобным проявлением стойкости стояли люди, истощённые голодом, холодом и ежедневной близостью смерти. Даже в условиях, рассчитанных на физическое и моральное разрушение общества, люди продолжали выполнять обязанности перед другими.

Ленинград выстоял благодаря армии и флоту, Дороге жизни, промышленности и решениям командования. Но за всем этим стояли конкретные люди, которые не позволили огромному городу рассыпаться на множество отдельных человеческих трагедий. Это часть общероссийской памяти о войне, в которой защищали не только территорию или государственный строй. Защищали право страны, её городов и людей вообще продолжать существовать. Прошло 85 лет, свидетелей тех страшных событий становится все меньше, и память постепенно переходит к документам, дневникам, фотографиям и семейным историям. Президентская библиотека только в рамках одного проекта собрала тысячи материалов из личных архивов блокадников. Тем важнее сохранить за привычными словами «мужество» и «стойкость» человеческое содержание.

📎Подписывайтесь в MAX

🤍 КАКИМ БУДЕТ ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ?

Лето закончилось, а это значит, что мы открываем новый сезон наших встреч!

Главные вопросы встречи:
🤍 Каким будет мир будущего и к какому завтрашнему дню нам готовиться?
🤍 Что такое темное просвещение и какова вероятность его распространения в России?
🤍 Как глобальные сценарии будущего изменят сферу труда, образования и семьи?

Эксперты лектория:
🤍 Екатерина Лебедева — кандидат политических наук, доцент кафедры политологии и политического управления Института общественных наук РАНХиГС.
🤍 Борис Межуев — кандидат философских наук, доцент кафедры истории русской философии философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.
🤍 Александр Сегал (модератор) — кандидат философских наук, старший научный сотрудник философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

Формат как всегда открытый: слушаем спикеров, а потом дискутируем, обсуждаем и задаем вопросы из зала. Присоединяйтесь!

🤍 Когда:
10 сентября (четверг) в 19:30 (сбор гостей с 19:00)
🤍 Регистрация: по ссылке

До встречи!

В 1920 году, когда Европа только начинала осмыслять последствия Первой мировой войны, Николай Трубецкой выпустил в Софии небольшую книгу, поставившую под сомнение одну из самых устойчивых идей европейской эпохи: действительно ли путь Запада является естественным путем всего человечества? Именно «Европа и человечество» впоследствии стала одним из интеллектуальных источников классического евразийства.

Главный объект критики Трубецкого — европоцентризм. Европейская цивилизация, которую он называет романо-германской, в определенный момент перестала воспринимать себя как одну из многих исторических культур и стала выдавать собственные нормы за общечеловеческие. Свои представления о государстве, обществе, прогрессе, образовании и культуре она предложила остальному миру уже не как частный исторический опыт, а как универсальную шкалу развития.

Отсюда появляется деление народов на «передовые» и «отсталые» — варваров и эллинов. Одни оказываются образцом будущего, другие должны их догонять.
Трубецкой видит в такой конструкции фундаментальную подмену, ведь если каждый народ обладает собственным историческим опытом и культурной логикой, то объективной лестницы, на вершине которой находится европейская цивилизация, просто не существует. Можно сравнивать технологии, государственные институты или уровень благосостояния — значительно сложнее доказать, что одна культура в целом «выше» другой.

Особенно опасным последствием европоцентризма Трубецкой считает культурное самоотрицание. Общество, признающее чужую цивилизацию безусловным образцом, начинает смотреть на самого себя глазами этого образца. Собственная история представляется отклонением, традиция — препятствием для модернизации, язык и культура — чем-то провинциальным. Возникает слой людей, для которых движение вперёд означает прежде всего максимальное уподобление внешнему центру. Так Трубецкой фактически ставит вопрос об интеллектуальном суверенитете: кто определяет критерии современности? Можно ли заимствовать научные достижения, институты и технологии, не принимая одновременно всю систему культурных координат общества, в котором они появились? Обязательно ли модернизация означает унификацию? И почему развитие должно пониматься как движение всех народов по одной исторической траектории?

Спустя столетие эти вопросы звучат едва ли не острее. Мир стал гораздо более взаимосвязанным, но спор об универсальности западной модели никуда не исчез. Наоборот, на фоне подъёма Китая, Индии и других незападных центров вновь становится очевидно, что экономическая и технологическая модернизация вполне может сочетаться с различными культурными и политическими формами. При этом Трубецкой спорит не с существованием европейской культуры и не с ее достижениями, а с претензией одной цивилизации говорить от имени человечества вообще. Сегодня многополярность обычно обсуждают оперируя понятийми армий, экономик, валют, международных организации и прочего многообразия. Но настоящий многополярный мир начинается с обычного признания того, что человечество не обязано иметь один культурный центр и единственную версию будущего.

📎Подписывайтесь в MAX

6 сентября 1991 года Ленинграду официально вернули его первоначальное название — Санкт-Петербург. Решение стало итогом городского голосования 12 июня: за возвращение исторического имени высказались 54,86% участвовавших в нем горожан. Спустя почти семь десятилетий Петербург снова появился на карте России. За три столетия город успел прожить сразу несколько исторических биографий. Основанный Петром I в 1703 году Санкт-Петербург в 1914-м, на фоне войны с Германией, стал Петроградом. В 1924 году, после смерти Ленина, его переименовали в Ленинград. Каждое новое имя отражало не столько изменение самого города, сколько смену эпохи и языка, на котором государство писало собственную историю.

Поэтому возвращение Петербурга в 1991 году отражало специфику времени: страна тогда стремительно пересматривала своё отношение к прошлому. После десятилетий, когда дореволюционная Россия зачастую представлялась лишь предысторией советского проекта, возник запрос на восстановление исторической непрерывности. Возвращались названия улиц и площадей, гербы, символы, памятные даты. Санкт-Петербург стал одним из самых заметных проявлений этого процесса.

Спустя 35 лет хорошо видно, что история города вовсе не укладывается в простую формулу «Петербург вместо Ленинграда». Петербург — это Петр I, имперская столица, Академия наук, Пушкин и Достоевский, русская архитектура и европейское окно России. Петроград — революция, мировая война и крушение империи. Ленинград — индустриализация, блокада, Победа, советская культура и память нескольких поколений жителей. Возвращение исторического названия не способно — и не должно — отменять ни один из этих пластов.

Эту невозможность окончательно выбраться из собственной истории замечательно обыграл Сергей Курехин:

Мало кто знает, что «Ленин» — это псевдоним. Настоящее имя вождя мирового пролетариата было Ульянов. Но у него был еще один псевдоним в определенные годы подпольной работы. Этот псевдоним был «Петров». То есть происходит замкнутый круг. Переименование Ленинграда в Петербург происходит опять же в честь Ленина. То есть, насколько я понимаю, из этого круга практически не выбраться. Ленинград мы переименовываем опять в Ленинград.

Абсурдистская логика Курехина здесь неожиданно точно схватывает особенность Петербурга: как бы ни назывался город, предыдущие эпохи продолжают накладываться друг на друга, спорить и одновременно образовывать единое культурное пространство. Город на Неве особенно хорошо показывает, насколько сложна российская историческая идентичность: в ней невозможно выбрать одну «правильную» эпоху и объявить все остальное ошибками. Имперская, советская и современная Россия существуют не как три совершенно чужих друг другу государства, а как разные формы одной большой исторической судьбы.

Именно поэтому Петербург остается одновременно и городом Петра, и городом Ленина, и городом блокады. Название области по-прежнему сохраняет слово «Ленинградская», в самом Петербурге существует площадь Ленина, а память о блокадном Ленинграде давно стала частью общероссийского исторического канона. Советский город не исчез вместе с переименованием — он продолжает существовать в архитектуре, семейной памяти и культурном языке.

📎Подписывайтесь в MAX

Что полезно почитать? Выбор Андрея Тесли

Как глубже понять ценности, на которых строится общество, увидеть за привычными понятиями их исторические, культурные и социальные основания? Мы попросили Андрея Теслю, кандидата философских наук, старшего научного сотрудника НОЦ «Центр исследования русской мысли», доцента Высшей школы философии, истории и социальных наук БФУ имени И. Канта, составить список текстов для углублённого изучения проблематики его статьи «Общество: справедливость, солидарность, воля, свобода», опубликованной в первом номере журнала:

Для углубления, объемности проблематики здесь было бы очень полезно начать с классики, прежде всего с «Хозяйственной этики мировых религий» Макса Вебера (на русском языке на данный момент есть в переводе только 1-й том этой работы, выполненный Олегом Кильдюшовым, и, разумеется, его широко известная, но, к сожалению, далеко не столь часто читаемая и перечитываямая «Протестантская этика и дух капитализма».

Разумеется, следом нельзя не упомянуть столь важные работы, как «Буржуа» Вернера Зомбарта и сборник работ Марии Оссовской «Рыцарь и буржуа».

Для русского материала из классики есть смысл обратиться к Сергею Булгакову, его «Двум градам» и, быть может, небесполезной будет здесь, для контекста, и моя статья на этот сюжет, в 2023 году вышедшая в «Вестнике СФИ».

Для некоторого изменения привычных, школьных представлений о системах ценностей русского общества на пороге Нового времени – очень полезна монография Нэнси Коллманн «Соединенные честью»,а для понимания природы и оснований русского геополитического поведения – две книги Тимофея Бордачева: «Стратегия Московской Руси» и «Плуг и стремя» - по поводу первой не могу не порекомендовать собственную рецензию, вышедшую в «России в глобальной политике», а о второй – только что вышедший во «Взгляде» разговор с автором Юрия Васильева.

С полной версией статьи Андрея Тесли «Общество: справедливость, солидарность, воля, свобода» можно ознакомиться на сайте. Печатную версию журнала можно приобрести на сайте в разделе «Где купить».