KALUNGA

В культах одержимости личность — не столько сущность, сколько репрезентация. Персона — маска иной реальности, в вуду она указывает на Ду (персональный знак Фа, траектория жизни), который указывает на Гбеде, Гбедси и Се — слои или уровни антропологической организации. Внутри же посвященного адепта живет водун.

Бенинские учителя, жрецы и князья даровали знание и символы, в которых я узнал собственную философию жизни.

Метафорой внутреннего человека, субъекта, выступает змея, сбрасывающая кожу. Под кожей новая кожа, за одной маской — другая.

Мы привыкли думать, что если снять все маски, то обнаружится настоящее лицо — последняя, подлинная сущность человека. Но маска не скрывает, а наоборот: маска раскрывает феномен.

Никакого последнего лица нет. Личность не скрывается за отношениями — она сама состоит из отношений, из способов быть увиденной и видеть, из собственной траектории между другими персонами. Подлинность — это игра, танец, узор связей, интенсивностей и отношений. Подлинность — это Змея.

Благодаря Нестору Пилявскому и его плэйлисту к статье Драгоценные нечистоты. Опыт соучастия в ритуальной эстетике вуду слушаю «Dambala» Нины Симон. Удивительно много пересечений.

Dambala отсылает к Дамбала Ведо — одному из центральных божеств (лоа) в религии вуду, почитаемому как змеиное божество, создатель мира и источник жизни, связанный с мудростью и небесами. Как это водится в синтетических жанрах 70-х, трек открывает не африканский инструмент, а индийский ситар.

В Непале, конечно, тоже много змей (и ситаров, которые здесь буквально обожествляются). Особенно мне нравится, что храмовые постройки часто опоясываются существами по типу змей. Это в свою очередь напомнило мне о Лусе
, которого я сделала в монгольской арт-экспедиции. По моим прогнозам, в дальнейшем он должен был стать духом защитником юрты тех людей, которые нашли бы этот объект (длинная лента из теплой ткани, такими часто оборачивают юрты для тепла).

Вот такие змеиные переплетения на разных уровнях бытия и смыслов.

Ещё винтажное. Танец с мачете, фото с выставки «Гаити — антильская жемчужина», Париж, 1954 г.

#haiti #vodoun #vintage #history

Женщины-епископы появились в крупных протестантских церквях довольно поздно: у методистов в 1980 г., в Епископальной церкви США в 1986, у лютеран в 1992. Но в афроамериканских независимых церквях Нового Орлеана женщины давно занимали высшие духовные должности. Правда, епископами их делало не рукоположение, а сами высшие силы. Так преподобная Лидия Гилфорд рассказывала, что Младенец Иисус передал ей откровение и миссию во время тяжёлой болезни — нарратив избранничества через испытания, характерный для самых разных культов.

Для этих общин характерно сочетание христианской веры с духовным целительством, пророчествами, спиритизмом и одержимостью благими духами. Женщина здесь могла быть не только пастором, но и «Матерью», пророчицей и епископом.

Фотограф — Майкл П. Смит. Преподобная мать Лидия Гилфорд, Израилитская духовная церковь (1973–1974) и Епископ И. Батлер, Церковь Красоты Святости Господа Бога в Творении (1974). Источник: Смитсоновский музей американского искусства, Вашингтон.

При этом само восприятие крови как особой субстанции присуще и европейскому оккультизму, и африканским религиям. То же относится и к иудейской традиции: «душа всякого тела есть кровь его» (Лев. 17:11). Но именно сакральность крови обусловливает сложную систему запретов и регуляций вокруг неё. В древности жертвенная кровь была центральной частью храмового культа у иудеев; после разрушения Второго Храма храмовые жертвоприношения прекратились, а отношение к крови в иудаизме осталось строго регламентированным и в целом подозрительным. В христианстве же евхаристическая жертва осуществляется как бескровная, хотя сама кровавая жертва Христа занимает центральное место в христианском богословии. Здесь, на мой взгляд, есть пространство для культурологического сопоставления.

В европейской церемониальной магии животная жертва оказывается либо символическим актом, либо специальным инструментом магической операции — например, источником определённых субстанций и материалов (крови, жира, кожи, пергамента и т. п.) или средством усиления манифестации, — либо исключительным, предельным событием. Напротив, в вуду и сантерии жертвоприношение чаще выступает как действие в рамках устойчивых отношений: дежурный акт обмена, кормления и поддержания связи с духами. Европейский практик увидит амулет на вас и спросит: очищено, освящено? Палеро же поинтересуется: накормлено (uria)?

Кроули стремился восстановить магию как практическое действо и сознательно преодолеть христианское наследие. Но эпистемологически он оставался человеком модерна, для которого кровавая жертва была чем-то экстремальным и исключительным. Тогда как в древних языческих европейских традициях животные жертвы были регулярной частью религиозной жизни.

В позднейшей Европе такие практики вытеснялись из официальной религиозности, но продолжали существовать на периферии — в народной магии и знахарстве, в строительных жертвах, в заместительных обрядах, в ритуальном забое животных в честь святых на Балканах и в других локальных традициях. В магическом воображении они также сохранялись в образах ведьм и демонических культов, что уже в наше время нашло реализацию в сомнительных реконструкциях вроде т.н. веретничества и других магических субкультур.

Выходит, Кроули, хотя и стремился преодолеть христианство и вернуть Европе магию как практику, в отношении животной жертвы оказался гораздо дальше от регулярных жертвоприношений, чем древние европейские религии. По сравнению с вуду (кстати, в «Книге Закона», AL I:37, есть призыв изучать обэа и ванга — термины из афро-ямайского обихода) Кроули — вегетарианец. Что касается Древнего Египта, то из него он брал имена богов, образы, символику и космологию, но не жертвоприношения, которые там были важной частью храмовой религии, как и у древних римлян и многих других языческих народов Европы. У Кроули и вообще в новоевропейской высокой магии жертва, по-видимому, перемещается из физической плоскости в психическую и символическую, что отвечает христианскими и каббалистическими идеям. И легко увязывается с [юнгинианским] психоанализом.

Магия Запада — Воздух, Интеллект. Магия Африки — Огонь, Земля, Плоть.

Возможно, стоит провести более систематическое культурологическое сопоставление — не просто между «Европой» и «Африкой», а между разными моделями жертвоприношения: жертвой как обменом (и/или кормлением), жертвой как материалом магического действия и жертвой как трансгрессивным актом.

К ВОПРОСУ О ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЯХ

В предисловии Fr. Marsyas к «Видению и Голосу» обнаружил, что Алистер Кроули всего четырежды приносил животных в жертву: козу в Индии для богини, жабу в США в рамках символического отречения от «прошлого эона», кошку в Италии (этот эпизод он, кстати, отрицал в суде) и голубей в Алжире, чтобы их кровью усилить среду для присутствия Хоронзона. Случай с козой, насколько понимаю, не был его собственной самостоятельной практикой, а происходил в индуистском ритуальном контексте. Остальные три случая, по-видимому, также не имеют отношения к практике обмена с духами — той, с которой я привык, проводя полевые исследования на Карибах и в Африке и вообще находясь в контексте вуду.

Для многих африканских традиций жертвоприношение животных — совершенно обычная часть религиозной жизни, рутина. Обнаружив себя более «кровавым», чем «самый испорченный человек мира» Кроули, поневоле задумался о различиях между европейской (особенно новоевропейской) магией и африканскими религиозными традициями.

В догонку к статье про Трон Алафию. Вот как выглядят фетиши этого культа — черные контейнеры, украшенные глазками каури. Они подвешиваются на алтаре. Не имею представления, что находится внутри — это знают только сами адепты. В Трон также есть большие замотанные белой тканью святыни, горшки или сверки, где по слухам вместе с травами и другими ингредиентами покоятся человеческие черепа. Всего два западных антрополога занимались материальной стороной Трон, но точно ничего не выяснили, ибо тайна сия велика есть.

Фото сделано мной в Доме оставленных фетишей в Ломе, Того.

Мусульмане верят в Аллаха, для белых людей есть Иисус, а мы, африканцы, поклоняемся вуду и Алафии. Алафия соединяет звёзды и землю, проходит сквозь тело, даёт нам жизнь и здоровье.

— поясняет довольно популярный в Африке тиктокер Фрэнки — сын настоятеля храма культа Трон Алафия («мусульманское вуду»), который популяризует через соцсети блогер. Нестор Пилявский познакомился с Фрэнки во время своего путешествия в Того, по материалам которого написал два включённых исследования местных верований: для Линий и Дискурса.

Фрэнки красуется перед камерой своим спортивным телом под характерные африканские напевы — религиозная миссия, которую мы заслужили. Отдельно доставляет магия чисел в юзернейме: @le_venin228

Тикток — одна из самых молодых и прорывных площадок, появившихся в Интернете. Историк экономики Александр Иванов рассказывает в своей статье «Акулы потока» о возникновении и взлёте главных стриминговых сервисов: YouTube, Netflix, Spotify, PornHub и другие. Рецепт успеха — пиво, депрессия и штраф за арендованную кассету.

Интересно, что если в рамках конфессионального христианства этот вудуистский миф о Змее и первых людях звучит как признание в культе дьявола, то в теологии тевтонского мистика Якоба Бёме он обретает совсем другие неожиданные и пронзительные параллели.

Речь идет не о внешнем сходстве мифов, а о совпадении онтологического жеста: вторжении первичного огненного начала, Бездны Жала, где Горечь борется с Терпкостью, в порядок проявленного мира. Люцифер у Бёме — воля протобожественного огненного жала, отказывающегося от света, чтобы вернуться к Первоначалу.

В этом ракурсе Дангбе, чье своеволие и трагичность подчеркнуты в обрядовых песнях, оказывается не просто мифологическим дарителем зрения, а фигурой того же самого импульса, который в бёмеанской традиции связан с люциферическим моментом: участием первичного огня в развертывании мира, где свет, знание и различие возникают как эффект этого вторжения в “третье начало” — в мир, область оформленной реальности.

Сегодня исполнилось бы 111 лет Сюзанне Венгер — австрийской художнице, которая ушла из венского мира модернизма так далеко, что оказалась внутри живой мифологии йоруба. В Ошогбо, в Нигерии она была инициирована в культ Ошун и получила имя Адунни Олориша.

Со временем Сюзанна стала фигурой, преодолевшей границу между художником и посвященным. В Африке к ней относятся не как к «исследовательнице традиции», а как к человеку, который действительно жил и оставался внутри, без туристической дистанции и без академической страховки.

Она стала частью священной рощи Ошун-Ошогбо, за сохранение которой боролась и которую украсила своими сакрально-авангардными скульптурами. Здесь Сюзанна Венгер умерла и была похоронена, полностью растворившись в ландшафте. Многие йоруба называют ее «нашей великой матерью».

Иббайе Адунни Олориша.