При этом само восприятие крови как особой субстанции присуще и европейскому оккультизму, и африканским религиям. То же относится и к иудейской традиции: «душа всякого тела есть кровь его» (Лев. 17:11). Но именно сакральность крови обусловливает сложную систему запретов и регуляций вокруг неё. В древности жертвенная кровь была центральной частью храмового культа у иудеев; после разрушения Второго Храма храмовые жертвоприношения прекратились, а отношение к крови в иудаизме осталось строго регламентированным и в целом подозрительным. В христианстве же евхаристическая жертва осуществляется как бескровная, хотя сама кровавая жертва Христа занимает центральное место в христианском богословии. Здесь, на мой взгляд, есть пространство для культурологического сопоставления.

В европейской церемониальной магии животная жертва оказывается либо символическим актом, либо специальным инструментом магической операции — например, источником определённых субстанций и материалов (крови, жира, кожи, пергамента и т. п.) или средством усиления манифестации, — либо исключительным, предельным событием. Напротив, в вуду и сантерии жертвоприношение чаще выступает как действие в рамках устойчивых отношений: дежурный акт обмена, кормления и поддержания связи с духами. Европейский практик увидит амулет на вас и спросит: очищено, освящено? Палеро же поинтересуется: накормлено (uria)?

Кроули стремился восстановить магию как практическое действо и сознательно преодолеть христианское наследие. Но эпистемологически он оставался человеком модерна, для которого кровавая жертва была чем-то экстремальным и исключительным. Тогда как в древних языческих европейских традициях животные жертвы были регулярной частью религиозной жизни.

В позднейшей Европе такие практики вытеснялись из официальной религиозности, но продолжали существовать на периферии — в народной магии и знахарстве, в строительных жертвах, в заместительных обрядах, в ритуальном забое животных в честь святых на Балканах и в других локальных традициях. В магическом воображении они также сохранялись в образах ведьм и демонических культов, что уже в наше время нашло реализацию в сомнительных реконструкциях вроде т.н. веретничества и других магических субкультур.

Выходит, Кроули, хотя и стремился преодолеть христианство и вернуть Европе магию как практику, в отношении животной жертвы оказался гораздо дальше от регулярных жертвоприношений, чем древние европейские религии. По сравнению с вуду (кстати, в «Книге Закона», AL I:37, есть призыв изучать обэа и ванга — термины из афро-ямайского обихода) Кроули — вегетарианец. Что касается Древнего Египта, то из него он брал имена богов, образы, символику и космологию, но не жертвоприношения, которые там были важной частью храмовой религии, как и у древних римлян и многих других языческих народов Европы. У Кроули и вообще в новоевропейской высокой магии жертва, по-видимому, перемещается из физической плоскости в психическую и символическую, что отвечает христианскими и каббалистическими идеям. И легко увязывается с [юнгинианским] психоанализом.

Магия Запада — Воздух, Интеллект. Магия Африки — Огонь, Земля, Плоть.

Возможно, стоит провести более систематическое культурологическое сопоставление — не просто между «Европой» и «Африкой», а между разными моделями жертвоприношения: жертвой как обменом (и/или кормлением), жертвой как материалом магического действия и жертвой как трансгрессивным актом.