Интересно, что если в рамках конфессионального христианства этот вудуистский миф о Змее и первых людях звучит как признание в культе дьявола, то в теологии тевтонского мистика Якоба Бёме он обретает совсем другие неожиданные и пронзительные параллели.

Речь идет не о внешнем сходстве мифов, а о совпадении онтологического жеста: вторжении первичного огненного начала, Бездны Жала, где Горечь борется с Терпкостью, в порядок проявленного мира. Люцифер у Бёме — воля протобожественного огненного жала, отказывающегося от света, чтобы вернуться к Первоначалу.

В этом ракурсе Дангбе, чье своеволие и трагичность подчеркнуты в обрядовых песнях, оказывается не просто мифологическим дарителем зрения, а фигурой того же самого импульса, который в бёмеанской традиции связан с люциферическим моментом: участием первичного огня в развертывании мира, где свет, знание и различие возникают как эффект этого вторжения в “третье начало” — в мир, область оформленной реальности.