Мелани Кляйн: Психоанализ и Исследования

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ НИ АНАЛИТИКУ НИ ПАЦИЕНТУ

У Джеймса Гротштейна есть радикальная мысль: аналитический процесс гораздо меньше принадлежит аналитику и пациенту, чем обоим хотелось бы думать.

Мы привыкли описывать анализ почти технически: пациент приносит материал, аналитик его понимает, интерпретирует, пациент что-то интернализирует. Но Гротштейн предлагает другую картину. Аналитик и анализант скорее оказываются участниками процесса, который разворачивается между различными уровнями бессознательного.

Отсюда его знаменитая пара: "сновидец, которому снится сон" и "сновидец, который понимает этот сон".

Аналитик слушает, пациент говорит, возникают интерпретации. Но параллельно происходит работа, которой ни один из них полностью не управляет. После сессии появляется новый сон. Возникает неожиданная ассоциация. Меняется симптом, которого непосредственно даже не касались. Сам Гротштейн рассказывает, как пациент однажды поблагодарил его за помощь в отказе от сигарет, хотя аналитик даже не знал, что тот курит.

И здесь особенно интересна его мысль об аналитической зависимости.

Пациенту нужен не аналитик как объект, которым можно завладеть. Ему нужен опыт, который становится возможным в присутствии аналитика.

Этот опыт постепенно может продолжаться и в его отсутствие. Причём Гротштейн специально предлагает говорить не об интернализации аналитика, а о построении наследия совместно пережитого опыта.

Это существенно меняет и положение аналитика. Он уже не тот, кто знает бессознательное пациента лучше самого пациента. Более того, Гротштейн доводит эту мысль почти до парадокса: аналитик вообще не должен пытаться превратить бессознательное в объект знания.

Бессознательное нельзя положить перед собой на стол и сказать: "Теперь я понял, что там происходит".

Оно всё время остаётся субъектом.

Поэтому хороший анализ временами удивляет обоих участников. Они что-то делают вместе, но результат оказывается больше их намерений, техник и сознательного понимания.

И, пожалуй, это одна из самых красивых поправок к аналитическому нарциссизму:

аналитик не владеет бессознательным пациента. Иногда ему просто достаточно не мешать двум бессознательным продолжать разговор.

Джеймс Гротштейн
"...Но в то же время на другом уровне..."

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

Бывший приснился. Возвращать его в жизнь пока не требуется

Есть популярное объяснение: если снится бывший партнёр, отношения не завершены. Приснился секс — проблема в интимной сфере. Ссора из-за денег — в материальной.

Получается бухгалтерия бессознательного: осталось найти незакрытый счёт.

Но у сновидения нет такого словаря. Один и тот же человек может появляться в совершенно разных психических сюжетах. Сам факт его присутствия во сне ещё не говорит ни о желании вернуться, ни о необходимости что-то выяснить.

В кляйнианской оптике здесь важно понятие внутреннего объекта. Отношения с человеком продолжают существовать в психической жизни: в воспоминаниях, ожиданиях, бессознательных фантазиях, в способах любить, бояться и защищаться.

Внутренний объект складывается из реального опыта отношений и того, как этот опыт был пережит и преобразован нашей фантазией. Поэтому бывший во сне может быть узнаваем до последней пуговицы — и при этом участвовать в истории о сегодняшней тревоге.

Например, снится, что он снова уходит. Возможно, сон связан с горем расставания. А возможно, накануне кто-то значимый не ответил на сообщение — и ожило знакомое переживание: меня оставляют, я ничего не значу, удержать другого невозможно.

Это разные направления понимания. Выбрать одно по пересказу сюжета нельзя.

Я бы прислушалась к тому, что происходит между фигурами сна. Кто нуждается, кто отказывает? Кто обвиняет, кто пытается заслужить прощение? Что чувствует сновидец — и какие ассоциации возникают у него самого?

Даже нежная встреча с бывшим может заключать в себе разные желания: вернуть утраченное, отменить разлуку, получить признание, убедиться, что любовь выдержала ненависть. Иногда в одном сне сосуществуют несколько таких движений.

Отношения могут закончиться во внешней жизни и ещё долго перерабатываться внутри. У этой работы нет обязательного срока. Память о человеке не означает, что расставание не состоялось.

Для меня интереснее вопрос: почему именно сейчас психика обратилась к этому образу? Какое переживание пытается получить форму в этой ночной встрече?

Бывший может оказаться исполнителем роли, которую вы пока не узнаёте.

И прежде чем писать ему утром, стоит хотя бы допустить: сон ещё не выдал ему право на возвращение.

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

МЛАДЕНЕЦ НА КУШЕТКЕ

Психоанализ пришёл к пониманию младенца довольно странным путём: через анализ взрослых пациентов.

Винникотт пишет, что невротический пациент приводит аналитика к своему раннему детству. Но работа с тяжело нарушенными и психотическими пациентами ведёт ещё дальше, к самым ранним состояниям младенчества, когда зависимость от окружения почти абсолютна, а Я ещё недостаточно организовано, чтобы самостоятельно справляться с происходящим.

Именно поэтому для Винникотта исследование ранней психики невозможно отделить от понятия поддерживающего окружения. На самых ранних этапах младенец существует не как автономная психика, которая затем вступает в отношения с матерью. Его психическая организация возникает внутри зависимости от другого.

В анализе эти состояния могут появляться снова. Взрослый пациент остаётся взрослым человеком, но отдельные части его личности способны функционировать на гораздо более раннем уровне. Тогда аналитик на некоторое время выполняет то, что Винникотт называет дополнительной эго-функцией: удерживает то, что пациент пока не способен удерживать сам.

Но здесь возникает важное ограничение.

Регрессия не является машиной времени.

То, что появляется в анализе, игре, сновидении или телесном переживании, нельзя автоматически считать буквальным воспоминанием о младенчестве. Между первоначальным опытом и тем, что возникает сейчас, лежат последующее развитие, фантазия, символизация и вся дальнейшая история человека.

Поэтому аналитик получает доступ не к видеозаписи первых месяцев жизни, а к тому, как ранний опыт продолжает существовать в психической организации человека.

И в этом, пожалуй, одна из самых сильных мыслей Винникотта: чтобы встретиться с младенческой частью психики, необязательно иметь перед собой младенца.

Иногда младенец уже лежит на кушетке.

Д. В. Винникотт
"Маленькие дети и их матери"

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

«В нарциссических объектных отношениях ведущую роль играют защиты от какого бы то ни было признания раздельности самости и объекта»

— Герберт Розенфельд, «Психопатология нарциссизма: клинический подход», 1964.

КОГДА ПОМОЩЬ НУЖНА БОЛЬШЕ ПОМОГАЮЩЕМУ


У Кляйн есть одна довольно неудобная мысль: иногда мы делаем добро не только потому, что любим другого.

Когда мы способны признать собственную агрессию к любимому объекту, возникает вина. В фантазии мы уже нападали на него, разрушали, портили. А поскольку это тот же самый объект, который мы любим, появляется желание восстановить повреждённое.

Это один из истоков репарации.

Но дальше начинается самое интересное.

Репарация может действительно исходить из любви и заботы о другом. Но иногда необходимость "причинять добро" становится настолько сильной, что сам другой постепенно исчезает из этой конструкции.

Мне нужно помочь.
Мне нужно спасти.
Мне нужно что-нибудь для тебя сделать.

А тебе это вообще нужно?

И потом возникает знакомое:

"Я столько для него сделала, а он даже спасибо не сказал".

Или ещё хуже: вместо благодарности человек почему-то раздражён.

Возможно, потому что помощь была оказана не совсем ему.

Она была оказана моему внутреннему объекту. Я восстанавливала что-то из собственной истории, уменьшала собственную вину, исправляла собственную фантазийную катастрофу.

А живой человек почему-то оказался обязан сыграть в этой сцене благодарного спасённого.

Отсюда хороший вопрос к собственной репарации:

я способен заметить, какая помощь нужна другому, или я уже заранее знаю, что должен для него сделать?

Для психолога это особенно неприятный вопрос.

Пациент приходит, чтобы мы помогли ему думать о его психической реальности. А психологу иногда страшно хочется немедленно починить его жизнь: объяснить, как разговаривать с мужем, где снять квартиру, куда переехать и с кем наконец перестать встречаться.

В этот момент полезно спросить себя не только "чем я могу ему помочь?", но и:

почему мне сейчас так необходимо его спасти?

Иногда выдержать человека, которого мы не можем немедленно починить, гораздо труднее, чем дать ему хороший совет.

И, пожалуй, гораздо ближе к репарации.

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

МЫ ПРОЕЦИРУЕМ ТО ЧТО ПОКА НЕ МОЖЕМ ПРИЗНАТЬ СВОИМ

Если у нас есть чувства, которые мы пока не способны переносить, психика будет от них защищаться. В психоаналитическом смысле этим занимается Я: оно пытается каким-то образом обойтись с тревогой, агрессией, завистью, ненавистью, страхом, виной.

Один из способов такой защиты — проекция.

Непереносимое переживание помещается в другого. Тогда собственная ненависть может переживаться как "он меня ненавидит", собственная зависть как чужая зависть, собственная агрессия как постоянная угроза извне.

И человек действительно может годами жить среди людей, которым бессознательно раздал собственные чувства.

Работа анализа во многом состоит в обратном движении. Постепенно человек начинает спрашивать: что из того, что я переживаю как принадлежащее другому, может принадлежать мне?

Это неприятное приобретение. Но вместе с ненавистью, завистью и агрессией возвращается и часть собственной психической жизни. То, что раньше приходилось размещать снаружи, становится доступным для мысли.

При расщеплении происходит несколько иначе. Противоречащие друг другу переживания не удаётся удерживать вместе. Хорошее и плохое, любовь и ненависть, благодарность и зависть существуют как будто в разных психических пространствах.

Поэтому интеграция не означает, что плохие чувства исчезают. Наоборот, мы становимся способны признать их своими и связать с остальной частью себя.

И здесь появляется значение размышления. Когда мы пытаемся понять, почему чужая фраза так сильно нас задела, что именно мы почувствовали, с чем это оказалось связано, переводим переживание в слова и устанавливаем связи, мы буквально выполняем психическую работу связывания.

То, что раньше можно было только выбросить наружу или отщепить, постепенно становится тем, о чём можно думать.

Психика становится богаче не тогда, когда в ней остаются только хорошие чувства. А тогда, когда всё больше собственных чувств ей уже не приходится от себя прятать.

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

«Когда в анализе уменьшается тревога преследования, пациент получает возможность пережить лежащие в её основе чувства вины и депрессии и, следовательно, в большей степени испытывать стремление к репарации».

— Мелани Кляйн, «Заметки о некоторых шизоидных механизмах» (1946), в: Зависть и благодарность и другие работы, 1946–1963.

ВИНА ЗАПРЕЩАЕТ НАМ ЖИТЬ


В кляйнианском понимании мы любим и ненавидим одного и того же человека.

Нуждаемся в нём, благодарны ему, злимся на него, хотим удержать — и порой мечтаем избавиться от зависимости.

Пока любовь и ненависть разделены, кажется, что существуют два разных объекта: хороший, который даёт, и плохой, который отказывает. По мере интеграции приходится встречаться с болезненным открытием: моя ярость направлена и на того, кого я люблю.


Здесь возникает депрессивная вина — переживание ущерба, который я мог причинить любимому объекту в действительности или в бессознательной фантазии.

Вместе с ней появляется желание восстановить, позаботиться, сохранить связь. Кляйн называет этот процесс репарацией.


Но вина не всегда оставляет место заботе.
Когда она становится непереносимой, внутренний мир превращается в суд, где обвинение уже доказано.

Любое желание выглядит опасным. Злиться нельзя. Отделяться нельзя. Получать удовольствие — тоже подозрительно: вдруг за него заплатит кто-то, кого я люблю?

Тогда силы уходят на торможение собственной жизни.

Возникают новые страхи, усиливается враждебность — и вслед за ней возвращается вина.

Самонаказание способно занять всё пространство, в котором могла бы появиться забота о другом.


Поэтому недостаточно просто освободиться от вины. Если другой по-прежнему переживается как преследователь, освобождённые импульсы могут вновь служить нападению.



Важна возможность осмысливать саму тревогу: чего я боюсь, что приписываю другому, какой ущерб действительно причинил, а какой переживаю как уже совершившийся в фантазии?


Репарация предполагает признание собственной агрессии и ограниченности. Я могу сожалеть, пытаться исправить, выдерживать последствия. При этом другой остаётся отдельным человеком: он может не простить сразу, не принять мою заботу или нуждаться совсем не в том, что я предлагаю.

В этом есть место и для творчества. Когда разрушительные фантазии становятся доступнее осмыслению, появляются возможности придавать им форму, создавать, восстанавливать связи. Любовь получает больше способов выражения.


Для меня здесь важна мысль: психическая зрелость позволяет выдерживать сложность любимого человека и собственных чувств. Замечать хорошее, не отрицая разочарования. Злиться, сохраняя связь с любовью.

Я могу быть сердита на тебя и всё ещё дорожить тобой. Из этого переживания вырастает возможность что-то восстановить.

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

КОГДА ХОРОШАЯ ЖИЗНЬ ПЕРЕЖИВАЕТСЯ КАК ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Вина далеко не всегда звучит внутри как "я виноват".

Иногда человек вообще не чувствует себя виноватым. Он просто почему-то не может удержать хорошее.

Наконец начинает хорошо зарабатывать, и деньги удивительным образом исчезают. Покупает дорогую вещь и почти сразу её портит. Получает хорошую работу и создаёт ситуацию, после которой приходится уйти. Вступает в отношения, где его последовательно убеждают, что он слишком многого хочет.

Каждый отдельный случай может иметь совершенно обычное объяснение. Но иногда в анализе постепенно обнаруживается повторяющаяся конструкция:

мне трудно иметь больше хорошего, чем тот, кого я люблю.

Если мать была несчастна, собственное счастье может бессознательно переживаться не просто как удача, а как превосходство над ней.

Если отец всю жизнь терпел неудачи, собственный успех может приобрести оттенок триумфа над отцом.

Если значимый объект переживался как обделённый, больной, разрушенный, получить хорошую жизнь иногда означает как будто оставить его там и уйти самому.

И здесь зависть, любовь, вина и триумф оказываются гораздо ближе друг к другу, чем хотелось бы.

В кляйнианской логике вина связана не только с тем, что мы сделали во внешней реальности, но и с тем, что происходило с объектом в бессознательной фантазии.

Мы любим объект и одновременно атакуем его. Завидуем ему. Хотим обладать тем, что есть у него. Хотим превзойти его. Иногда хотим освободиться от него.

А затем обнаруживаем, что объект, которому всё это адресовано, тот же самый объект, который нам дорог.

Отсюда возникает потребность в репарации: восстановить то, что в фантазии было повреждено.

Но репарация не всегда бывает зрелой.

Иногда психика находит гораздо более жестокое решение:

если мне тоже будет плохо, я никого не предал.

Тогда собственная неудача приобретает странную функцию.

Я снова рядом с объектом. Я не превзошёл его. Не ушёл слишком далеко. Не получил того, чего не было у него.

И одновременно наказал себя за собственную агрессию и триумф.

В этом смысле бессознательная вина действительно может становиться формой связи с внутренним объектом.

Особенно интересно, что она даёт ещё и иллюзию всемогущества.

Ребёнку легче решить "мама несчастна из-за меня", чем встретиться с гораздо более страшной мыслью:

мама несчастна, а я не могу этого исправить.

Если виноват я, значит, теоретически я ещё могу всё починить.

Если же я не причина чужого страдания, приходится признать отдельность объекта, предел собственной власти и собственное бессилие перед его судьбой.

И вот здесь вина иногда оказывается легче скорби.

Поэтому аналитическая работа состоит не просто в том, чтобы убедить человека: "Вы ни в чём не виноваты".

Гораздо труднее обнаружить, какой внутренний объект сохраняется благодаря этой вине и что случится с отношениями с ним, если наказание наконец прекратится.

Потому что отказаться от бессознательной вины иногда означает пережить очень болезненную вещь:

я могу любить человека, которого не способен спасти.

Я могу получить то, чего не получил он.

Я могу жить дальше.

И мне не обязательно разрушать хорошее в собственной жизни, чтобы доказать, что я по-прежнему с ним.

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

“A full gratification at the breast means that the infant feels he has received from his loved object a unique gift which he wants to keep. This is the basis of gratitude.”

«Полное удовлетворение у груди означает, что младенец чувствует: он получил от любимого объекта уникальный дар, который хочет сохранить. В этом основа благодарности».

— Мелани Кляйн, Envy and Gratitude («Зависть и благодарность»), 1957.

ЭКО И ОБЪЕКТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

Репродуктивные технологии интересны психоанализу ещё и потому, что делают особенно заметной вещь, которая при обычном зачатии легче остаётся за кадром:

ребёнок ещё до рождения занимает определённое место во внутреннем мире родителей.

При ЭКО эта внутренняя сцена становится сложнее.

Между желанием иметь ребёнка и его появлением возникают третьи: врач, эмбриолог, клиника, иногда донор яйцеклетки или спермы, иногда суррогатная мать.

Каждый из них может получить особое место в бессознательной фантазии родителей.

Врач может переживаться как тот, кто "дал нам ребёнка". Клиника, как хороший объект, способный сделать то, чего не смогло собственное тело. После неудачной попытки тот же объект может переживаться совершенно иначе: как отказавший, разочаровавший или даже отнявший надежду.

Отдельная тема здесь, конечно, собственное тело.

Бесплодие и повторяющиеся неудачи ЭКО могут становиться тяжёлой нарциссической раной:

моё тело не может сделать то, что, как мне казалось, оно должно уметь.

И репродуктивная технология оказывается в двойственном положении. Она даёт возможность получить желанного ребёнка и одновременно заставляет признать зависимость от третьего: от врача, медицинского знания, технологии, иногда от генетического материала другого человека.

Для теории объектных отношений зависимость от хорошего объекта вообще никогда не была простой темой.

Но особенно интересен ребёнок, которого очень долго ждали.

После нескольких лет лечения, обследований, пункций, переносов, потерь, надежды и разочарований он может ещё до рождения оказаться чрезвычайно нагруженным родительскими фантазиями.

"Мы столько ради тебя прошли".

"Ты наше чудо".

"Мы ждали тебя 10 лет".

В этих словах может быть огромное количество нежности. Но вместе с ней ребёнку иногда бессознательно передаётся и задача: оказаться достаточно прекрасным, чтобы оправдать весь пройденный родителями путь.

И вот здесь проходит важная граница.

Путь к ребёнку принадлежит родителям.

Ребёнку не нужно за него расплачиваться.

ЭКО, донорство, операции, неудачные попытки, страх, надежда и потери являются частью родительской истории. Чем меньше ребёнку придётся становиться её репарацией, доказательством её смысла или компенсацией перенесённого страдания, тем больше у него останется пространства стать отдельным человеком.

Поэтому с точки зрения объектных отношений один из самых интересных вопросов возникает ещё до рождения:

какое место уже приготовлено этому ребёнку во внутреннем мире родителей?

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

В РОССИИ НОВЫЙ ТРЕНД — ВОВЛЕЧЁННОЕ ОТЦОВСТВО

Очень кляйнианская новость.

Раньше отец был фигурой, которую ребёнок интроецировал преимущественно по вечерам и выходным.

Теперь хороший объект сам приходит к педиатру.

И вообще, возможно, главный признак вовлечённого отцовства не мужчина с коляской, а момент, когда фраза "спроси у мамы" перестаёт быть универсальной отцовской техникой.

«Символизм является не только основой всякой фантазии и сублимации, но и основой отношения субъекта к внешнему миру и к реальности вообще».

— Ханна Сигал, "Notes on Symbol Formation" («Заметки о формировании символов»), 1957.

Пока ведьма живёт в сказке, о ней можно рассказать. Когда символизация рушится, ведьма оказывается в кабинете.

В «Заметках о формировании символа» Ханна Сигал показывает: способность символизировать меняет наши отношения с собственной тревогой.

В депрессивной позиции эго становится более интегрированным. Любовь и ненависть постепенно начинают переживаться как чувства к одному и тому же объекту. Появляется больше возможностей выдерживать амбивалентность, утрату и вину.

Это достижение позволяет вернуться к ранним конфликтам, которые прежде невозможно было переработать. Теперь для них могут появиться символы.

Символ представляет объект, сохраняя отличие от него. При символическом приравнивании это различие утрачивается: то, что могло бы обозначать пугающий объект, переживается как сам этот объект. Тревога становится предельно конкретной.

Поэтому сказка так интересна психоанализу. В ней живут идеальные и преследующие фигуры: добрая фея, прекрасный принц, ведьма, людоед. В этих образах находят выражение ранние желания и страхи. Само произведение при этом может быть целостным: психика получает возможность придать форму тому, что прежде угрожало ей изнутри.

Сигал описывает девушку-подростка, страдавшую психозом с раннего детства. В периоды большей интеграции чувство преследования ослабевало, появлялась тоска по родителям — и девушка писала сказки. При ухудшении состояния персонажи оживали и начинали её преследовать.

Однажды после долгого молчания пациентка испуганно спросила Сигал о ланкаширских ведьмах. Постепенно выяснилось: в один из относительно благополучных периодов она сама написала о них сказку.

В анализе образы ведьм раскрылись как изображения её самой и матери, связанные с ранними фантазиями о взаимном пожирании и пожирании отца. Когда девушка могла лучше различать свои фантазии и реальных родителей, эти переживания получили символическую форму — стали сказкой.

При ухудшении состояния исчезло само переживание авторства. Девушка больше не чувствовала, что создала этих персонажей. Ведьма оказалась перед ней: ею стала аналитик.

Сигал связывает это с проективной идентификацией. В бессознательной фантазии пациентка поместила в аналитика ту часть себя, которая придумала ведьм, и утратила с ней контакт. Вместе с этим потерялось различие между собственным созданием и внешним человеком.

Для меня здесь особенно важна мысль: интеграция позволяет символизировать даже самые ранние, расщеплённые переживания. Им можно дать место в психической жизни, придать форму, постепенно осмыслить.

Дело не в том, появляются ли в нашем внутреннем мире ведьмы и людоеды. Существенно, можем ли мы переживать их как образы, связанные с нашими страхами и желаниями.

Ведьму можно придумать, нарисовать, описать. Пока сохраняется эта возможность, у психики есть пространство для работы.

Когда только начинаешь заниматься детским психоанализом)))

ОН ОТНОСИЛ СЕБЯ К СЧАСТЛИВЫМ ЛЮДЯМ, НО ТЕ ОТНОСИЛИ ЕГО ОБРАТНО

Современная культура довольно плохо переносит депрессивные состояния. Нужно восстановиться, вернуться в ресурс, заняться телом, повысить качество жизни, стать лучшей версией себя. Страдание всё чаще переживается не как часть психической жизни, а как поломка Я.

Кляйн здесь предлагает довольно неудобную мысль: способность переживать депрессивное вообще-то является достижением развития.

Депрессивная позиция начинается там, где психика уже не может решить проблему расщеплением. Нельзя оставить себе хороший объект, а плохой выбросить. Приходится обнаружить, что человек, которого я люблю, и человек, которого я ненавижу за причинённую мне боль, один и тот же человек.

И тогда появляются чувства, от которых современная культура особенно торопится нас избавить: скорбь, вина, сожаление, тревога за объект, признание собственной агрессии. Возникает возможность думать не только "что сделали со мной?", но и "что происходило между нами и что сделал с объектом я?"

В этом смысле очень интересен сегодняшний перевес стыда над виной.

Стыд легко возвращает нас к нарциссической сцене: что со мной не так? как я выгляжу? достаточно ли я успешен? почему остальные справляются, а я нет? Даже собственное страдание становится ещё одним доказательством несоответствия идеальному Я.

Вина устроена иначе. Ей нужен объект. Я должен признать другого отдельным, значимым и способным быть повреждённым моей любовью, ненавистью, завистью и агрессией. А затем пережить желание что-то восстановить, не отменяя того, что уже произошло.

Поэтому общество, одержимое благополучием, парадоксальным образом может становиться менее способным к психической переработке потерь. Мы слишком быстро хотим снова стать счастливыми там, где психике необходимо сначала погоревать.

Это не означает, что депрессию нужно романтизировать или отказываться от лечения. Клиническая депрессия может требовать медикаментозной помощи. Но существует большая разница между лечением расстройства и фантазией, что любое страдание должно быть немедленно устранено.

Некоторые вещи психика может приобрести только пережив их.

Депрессивная позиция это то знание, которое приносит скорбь. И способность не отвернуться от этого знания делает внутренний мир сложнее, а объект по-настоящему живым.

ЧТО СОН ДЕЛАЕТ С ТРАВМОЙ

Я уже писала о сновидениях у Кляйн, но здесь хочу добавить одну вещь, которая мне очень нравится у Эрнеста Хартманна. И сначала маленькая путаница: Хартманна почему-то регулярно делают то австрийцем, то австралийцем. На самом деле Эрнест Хартманн был американским психиатром и исследователем сна. Возможно, бессознательное просто решило, что человек с такой фамилией обязан быть откуда-нибудь из Вены.

Хартманн много исследовал сновидения людей после травматических событий и заметил интересную вещь: сон не обязательно воспроизводит то, что произошло. После катастрофы человеку может сниться вовсе не катастрофа. После утраты не обязательно умерший. После пережитого ужаса сюжет вообще может не иметь очевидной связи с реальным событием.

Вместо события появляется образ переживания.

Огромная волна, которая сейчас накроет. Дом, который невозможно удержать. Что-то гигантское, перед чем человек совершенно беспомощен.

Получается, сон как будто спрашивает не "что с тобой произошло?", а "на что похоже то, что теперь происходит внутри тебя?"

Хартманн предполагал, что таким образом свежее, ещё плохо переработанное переживание начинает связываться со старыми воспоминаниями, образами и аффектами. То, что сначала существовало почти отдельным куском ужаса, постепенно получает связи с остальной психической жизнью.

И вот это совершенно не мешает нам оставаться кляйнианцами.

Потому что для кляйнианца сон тоже не фотографирует внешний мир. Он показывает, что внутренний мир сделал с внешним событием. Реальный человек становится внутренним объектом. Реальная потеря встречается со всеми предыдущими потерями. Новый страх попадает в уже существующий мир любви, агрессии, преследования, вины и способов от них защищаться.

Поэтому иногда к кошмару интереснее подойти не с вопросом:

"Что означает этот символ?"

А с другим:

"Какое переживание пытается найти себе этот образ?"

И тогда кошмар оказывается не обязательно свидетельством того, что психика застряла.

Иногда это как раз звук работающей психики: она пытается превратить пережитое в то, что однажды можно будет представить, связать и подумать.

Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX

Сегодня меня пригласили на небольшое мероприятие.

Большое спасибо организаторам. Мы оказались довольно неочевидной группой (разные модальности, некоторые совсем далеко от ПА), поэтому свою мысль мне не до конца удалось сформулировать.

Попробую здесь.

Мы много говорим об экологичном общении, уважении границ, правильных словах. Всё это важно, но одной правильной коммуникацией отношения не устраиваются. В комнату вместе с нами всегда входят культура, политика, экономика, семейная история и наши внутренние объекты. Они создают поле раньше, чем мы успеваем подобрать корректные слова.

Поэтому один человек может безупречно сказать "спасибо", а вы почувствуете обесценивание и желание поскорее закончить разговор. Другой может сказать "да иди ты нахер", и почему-то это будет переживаться как близость и принадлежность.

Отношения существуют не только в словах. Они существуют в том поле, в котором эти слова становятся чем-то между двумя людьми.

1,2 МИЛЛИАРДА ПСИХИК НЕ СПРАВЛЯЮТСЯ МОЛЧА


Психические расстройства официально стали самым распространённым заболеванием в мире — впервые обогнав сердечно-сосудистые патологии.



И здесь мне интереснее не вывод "все стали психически больными", а другой вопрос. Мы действительно наблюдаем огромный массив психического страдания, которое больше невозможно считать чем-то маргинальным, происходящим с отдельными "неблагополучными" людьми. Психическая жизнь оказалась одним из главных мест, где современный человек платит за устройство собственной реальности.

Для психоанализа это довольно ироничный исторический поворот. Больше 100 лет нам объясняли, что бессознательное, тревога, внутренний конфликт, разрушительность и зависимость от объекта, это слишком умозрительно.

Ну что ж. Бессознательное решило зайти со статистикой.

КЛЯЙН УМЕРЛА В 1960-М. ЕЁ ИДЕИ — НЕТ. ЭТО ЗАМЕТНО.

(Родилась: 30 марта 1882 года, Вена, Австро-Венгрия
Умерла: 22 сентября 1960 года (78 лет), Лондон, Великобритания)

Она не оставила института своего имени.

Не построила школы в классическом смысле.
Не создала идеологию, в которую нужно было верить.

Она просто думала.

Точно.
Жестоко местами.
Без особого желания утешать читателя.

И этого оказалось достаточно.

После её смерти осталось то, что остаётся после настоящего мышления:

люди, которые уже не могут видеть психику прежним способом.

Ханна Сигал показала, что психоз — это не отсутствие смысла, а катастрофа символизации.

Герберт Розенфельд зашёл в нарциссические структуры так глубоко, что местами кажется: назад он уже не вернулся.

Бион вообще принёс теорию, которую аналитики до сих пор читают с выражением лица человека, случайно открывшего инструкцию к собственной психике.

Бетти Джозеф слушала не содержание сессии, а давление внутри неё.

Джон Стайнер описал психические убежища — места, куда человек прячется от реальности.

Рональд Бриттон — что происходит, когда невозможно выдержать существование третьего.

Эдна О’Шонесси — как отрицание перестаёт быть защитой и становится способом существования.

И это поразительная вещь:

идеи Кляйн не выглядят «историей психоанализа».

Они выглядят как вторник.

Параноидно-шизоидная позиция — это не только младенец 1946 года.

Это взрослый человек, который за десять секунд превращает коллегу из «лучшего» в «мерзавца».

Депрессивная позиция — не термин.

Это момент, когда психика впервые выдерживает:
«я люблю того же человека, которого иногда ненавижу».

Проективная идентификация — не абстракция из учебника.

Это то странное чувство, которое внезапно возникает рядом с другим человеком и заставляет вас думать:
«почему я сейчас чувствую это вместо него?»

Кляйн умерла.

Но что-то в нас всё ещё:
расщепляет,
завидует,
идеализирует,
атакует хороший объект,
боится зависимости.

И пока это так —
её работа продолжается.

Просто теперь уже внутри нас.


Элеонора Красилова • Telegram
Элеонора Красилова • MAX