Заметки по психоанализу

Любовь, в общем, приходит со скоростью света; разрыв – со скоростью звука. … удаление того, кого любишь, особенно постепенное, вызывает грусть, независимо от того, кто именно и по каким причинам реально движется.
 
…Любовь есть бескорыстное чувство, улица с односторонним движением. Вот почему можно любить города, архитектуру per se, музыку, мертвых поэтов, или, в случае особого темперамента, божество. Ибо любовь есть роман между предметом и его отражением.
 
…мы уходим, а красота остается. Ибо мы направляемся к будущему, а красота есть вечное настоящее. Слеза есть попытка задержаться, остаться, слиться с городом. Но это против правил. Слеза есть движение вспять, дань будущего прошлому. Или же она есть результат вычитания большего из меньшего: красоты из человека. То же верно и для любви, ибо и любовь больше того, кто любит.
 
И. Бродский "Набережная неисцелимых". 
 
 
Любовь - удивительное событие в жизни любого человека, которое на самом деле имеет огромный терапевтический потенциал. Коротецкая А.И. 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1775
 
Существует ли безукоризненная любовь? Ж. Шаффер.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1638
 
Любовная встреча всегда хороша, даже если она недолговременна. Коротецкая А.И. 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1604
 
Влюбленные стремятся засыпать в объятиях друг друга. Из доклада И. Мартин-Камениак со ссылкой на книгу «Эрос и Антэрос» Д. Брауншвейг и М. Фэна.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1596
 
З. Фройд о любви. Из работы «О введении понятия нарцизм».
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1425
 
Что такое либидо. З. Фройд. Из работы «Массовая психология и анализ Я». 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1423
 
Связь между любовью, жизнью и удовольствием очень сильна. А. Грин.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1399
 
Любовь становится тем, что способно запускать репрезентативную способность. Коротецкая А.И. Из чтений работ А. Грина.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1257
 
Любовь - это всегда повторение в поиске утраченного объекта, повторение, обретающее характер беспрестанного поиска?! Коротецкая А.И. 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1017
 
Мы должны каждый день говорить, что все еще крепко любим друг друга. Из писем З. Фройда Марте. 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1007
 
Реальная счастливая любовь соответствует первичному состоянию. З. Фройд.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/999
 
Любовь к объекту — это потерянная любовь. Ж. Андре.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/598
 
З. Фройд о неизменно остающемся на протяжении всей жизни первом и самом сильном объекте любви и прототипе всех последующих любовных отношений. 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/329
 
Поведайте мне о Вашей беде — это будет речь влюбленного. Любовь-боль, любовь-неудача превращается, посредством рассказанного воспоминания, в терапию. Ю. Кристева.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/834
 
Желание любить, усиленное взаимностью, умножает радость быть собой. К. Давид. 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1846
 
Условием для способности любить Другого, является способность любить самого себя. Коротецкая А.И. 
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1418
 
Нужно обладать достаточным капиталом здорового нарциссизма, чтобы быть способным любить и рисковать объектными инвестициями. Д. Рибас.
 
https://t.me/journal_of_psychoanalysis/1538
 
#Любовь

В своем последнем выступлении Рене Руссийон, в частности, обратил внимание на то, что аналитики делают записи ПОСЛЕ сеанса.


Также он отметил, что деструктивность и десимволизацию НА СЕАНСЕ следует рассматривать как попытку пациента символизировать деструкцию

ЧАСТЬ 2 (часть 1 здесь)
 
Именно психоанализ остаётся тем пространством, в котором продолжается эта невидимая, внутренняя психическая работа. К этому пространству, которое человек не понимает, что он есть, к этому пространству психоанализ и обращается. И психоанализ исходит из того, что человек всегда говорит больше, чем намерен сказать, и одновременно меньше, чем в действительности пытается выразить, потому что в его речи есть остановки, повторения, забывания, оговорки, смена темы, какие-то странные повороты или какие-то подробности, которые вроде тут абсолютно не нужны. То есть речь создает неожиданное: либо чрезмерность аффекта, либо отсутствие эффекта этой речи. И поэтому нужен психоанализ, потому что только психоанализ, только психоаналитик слушает не только содержание рассказа, не только текст. Он пытается понять судьбу слова, как оно появляется, от чего оно защищается, к кому обращено, чего это слово не может коснуться, какую пустоту обходит или пытается обойти. Вот это слушать возможно лишь в психоанализе. И в этом слушании как раз заключено особое этическое отношение к человеку, которое присуще лишь психоанализу, потому что психоанализ не торопится сообщить человеку, кто он такой. Он не ставит диагноз. Он не говорит: "Ах, вы, батюшка, нарцисс" или что-то такое. Психоанализ не подменяет тайну психического существования классификацией и диагнозом. Он предполагает, что смысл страдания не может быть установлен извне, потому что симптом принадлежит истории субъекта, неповторимой истории субъекта.

Два человека могут испытывать одинаковую тревогу, но эта тревога, она будет занимать совершенно разное место в их внутренней жизни. Поэтому психоанализ спрашивает не только о том, как устранить симптом, но и о том, а зачем этой психике этот симптом понадобился. Какую работу этот симптом выполняет? Какое равновесие поддерживает? Какую опасность удерживает на расстоянии? Какую невозможную мысль заменяет этот симптом? Какое неслучившееся слово произносит вместо человека его тело? Это всё дело психоанализа. Это не означает, что психоанализ романтизирует страдания, отнюдь. Психоанализ не утверждает, что страдание нужно, что его нужно сохранять ради истины, которая в этом страдании заключена. Нет.

Но психоанализ относится к страданию с осторожностью, потому что психоанализ знает: даже мучительное психическое образование, психоз, может возникнуть как единственное спасение для этого субъекта. Конечно, симптом всегда ограничивает жизнь, поэтому пациенты и приходят, к психоаналитику в том числе. Даже если психоаналитик - не тот специалист, которого требует рынок, как сейчас принято говорить, нет. 

…Психоанализ возвращает нас к мысли, что человек не проект. Его нельзя завершить или привести к какому-то безупречному состоянию, или окончательно освободить от внутреннего конфликта. Психическая жизнь возникает не благодаря устранению противоречий, а благодаря способности их выдерживать и перерабатывать.

И зрелость — это не состояние, в котором мы уже не испытываем зависимости, зависти, ревности, страха, ненависти. Нет. Зрелость — это способность узнавать это в себе и не разрушать ни себя, ни другого, и, самое главное, — собственные мышление. Психоанализ не обещает сделать человека идеально приспособленным к миру. Нет. И самого человека идеальным. Но психоанализ — это единственный метод, который защищает уникальность человеческого опыта, особенно там, где современный мир естественным образом стремится к обобщению. Поэтому психоанализ — крайне интересная наука. И приобщение к этой науке сделает вашу жизнь намного интереснее. 
 
Коротецкая Аурелия Ивановна, психиатр, психоаналитик, член SPP, IPA, IPSO им. П. Марти, проректор Института Психологии и Психоанализа на Чистых прудах, соучредитель МПА, президент Ассоциации психосоматической психоаналитической терапии Молдовы. Из приветственного слова в рамках Дня открытых дверей в Институте Психологии и Психоанализа на Чистых прудах 12.09.2026 г. 

#КоротецкаяАурелияИвановна

ЧАСТЬ 1
 
Начать разговор о психоанализе сегодня – это значит, в общем-то, начать его в то время, которое всё меньше расположено к ПА мышлению. Мы живём в мире скорости. Скорость как скорость, но мы живём в то время, когда ждут немедленных ответов и видимого результата. От человека вообще, не только от терапевта или от специалиста, ожидают, что он будет действовать, приспосабливаться, справляться, принимать решения, управлять собой, постоянно совершенствовать свою собственную жизнь, в общем, быть успешным. Даже страдание, которое переживает человек, должно быть распознано, обязательно названо, измерено и, конечно же, устранено. Быстро, в кратчайшие и сжатые сроки. То есть этому страданию положено иметь причину, иметь диагноз, протокол лечения, срок исчезновения этого страдания. То есть человеку современному предписано быть счастливым или хотя бы уметь объяснять, почему лично ему это не удаётся. Если он несчастен, то он переживает это как какую-то личную неудачу: его жизнь не такая, какая должна была быть. А психоанализ входит в этот мир совершенно с иным отношением к счастью, ко времени, к истине и к человеку вообще. Психоанализ — это не то, это не тот метод, который обещает немедленного облегчения.

Психоанализ вообще не предполагает окончательного ответа на вопросы о том, чем мы являемся. Он не считает, что любая человеческая трудность может быть исправлена, главное - выбрать правильную технику этого исправления. В этом смысле психоанализ принадлежит совершенно другой эпохе. Но, наверное, именно поэтому он крайне необходим нашей эпохе. Его ценность состоит не в том, что он располагает готовым знанием о человеке, хотя он единственный, который располагает огромным корпусом знаний о человеке. Его ценность - в том, что он сохраняет пространство, в котором человек не должен немедленно знать, немедленно объяснять, немедленно исправлять себя. То есть, психоанализ, наверное, единственное место или единственный метод, хотя нельзя назвать психоанализ лишь методом, это в принципе такое мировоззрение. Наверное, психоанализ — это наука, которая возвращает человеку право быть сложным, противоречивым и не до конца понятым даже самим собой. Именно психоанализ даёт человеку право иметь свою собственную внутреннюю жизнь, которая не сводится ни к диагнозу, ни к социальному росту или к социальной роли, даже не сводится к рассказу, который человек, в принципе, уже, приспособился и научился предъявлять окружающим о себе. Ведь мы беспрерывно рассказываем о себе. Мы непрерывно показываем себя. Мы формулируем свои взгляды, предпочтения, свою идентичность. Так устроена современная жизнь, которую без социальных сетей уже не представить. Никак. Однако это обилие самовыражения ещё не означает обязательное существование внутренней речи у человека. Никогда ещё, наверное, за историю человечества человек не говорил о себе так много. И, возможно, никогда прежде ему не было так трудно услышать, что же именно он говорит о самом себе. Столько знаний, столько исповедей, столько публикаций. Но при этом человек, наверное, никогда не был столь одинок и никогда не был в таком недоумении о того, что же он есть на самом деле. 
 
Коротецкая Аурелия Ивановна, психиатр, психоаналитик, член SPP, IPA, IPSO им. П. Марти, проректор Института Психологии и Психоанализа на Чистых прудах, соучредитель МПА, президент Ассоциации психосоматической психоаналитической терапии Молдовы. Из приветственного слова в рамках Дня открытых дверей в Институте Психологии и Психоанализа на Чистых прудах 12.09.2026 г. 

#КоротецкаяАурелияИвановна

🖋️📖 Фрагмент из работы «Дыхание жизни, дыхание смерти. Эссе о психоанализе рака», которую я представлю ( Daniela Luca ) в октябре на престижной конференции по психосоматике:

Alric и соавторы предлагают принципиально важное понимание: реальная смерть, которая не может быть представлена как собственный опыт, может быть интериоризирована лишь исходя из уже пережитых «смертей» — утрат, расставаний, кастраций, крушений, трансформаций идентичности. Онкологическая угроза актуализирует эти прежние переживания. В рамках клинической встречи слово «рак» обозначает не саму органическую смерть; оно вновь открывает следы символических смертей, после которых субъект выжил. Эта перлaboration может уменьшить страх, вызываемый смертью, не посредством её отрицания, а благодаря её повторному вписыванию в историю, в которой нечто уже было утрачено и в которой, тем не менее, субъект остался жив.

В этом смысле аналитическая позиция отличается от призыва к борьбе, столь распространённого в медицинской помощи. Военная лексика — «бороться», «победить», «быть сильным» — может поддерживать некоторых пациентов, но может порождать и вторую форму насилия: необходимость психологически преодолеть собственную болезнь. Аналитик не должен любой ценой укреплять «борющееся Я»; напротив, необходимо, а иногда и жизненно важно, уметь услышать также усталость, желание сложить оружие, ненависть к собственному телу, ужас, желание больше ничего не знать и даже те моменты, когда надежда отступает со сцены.

Психоаналитическая этика заключается не столько в предписании правильного способа переживания опыта рака, сколько в сохранении пространства, в котором все эти переживания могут стать психически приемлемыми.

…точно так же, как у отдельного человека, в развитии всего человечества только любовь действовала как фактор культуры в смысле обращения от эгоизма к альтруизму.

З. Фрейд «Массовая психология и анализ Я» (1921).

#ЗигмундФрейд #Любовь

Интроекция. Идентификация

На протяжении данной статьи мы уже говорили об интроекции и идентификации для того, чтобы обозначить интериоризацию объекта в Я, но мы не различали эти термины. Пришло время это сделать.

Нам кажется, что интроекция является процессом, коррелирующим с проекцией, укрывающей внутри Я интроект, который Я может в любой момент вновь проецировать без того, чтобы само Я об этом знало, этот процесс глубинно меняет Я; идентификация, наоборот, не является лишь интроектом внутри Я, она является трансформацией, ремоделированием самого Я, согласно модели объекта. В некоторых случаях такое ремоделирование может стать окончательной чертой характера Я.

Несмотря на это различие, Фрейд использует вновь и вновь то один, то другой термин: в «Печали и меланхолии» преобладает «идентификация», наоборот, в главе об идентификации из статьи «Психология масс и анализ Я», когда Фрейд приводит психопатологические примеры, относящиеся к идентификации, он говорит: «Другой пример такого рода интроекции объекта мы можем найти в анализе меланхолии..» (Freud, 1981с, р. 172; курсив мой. - Б.Р.).

Мы полагаем, что в мышлении Фрейда интроекция и идентификация не идентичны друг другу, они располагаются в едином отрезке, где то, что начинается как помещение «интроекта» в Я, способно стать ремоделированием Я, согласно модели этого интроецированного объекта, и тогда интроекция становится идентификацией.

Нам кажется, что в случае приступа меланхолии мы имеем дело чаще с интроекцией, однако это такая интроекция, которая стремится стать идентификацией в случае, если работа меланхолии удачна.

Бенно Розенберг. Мазохизм смерти и мазохизм жизни / пер. с фр. Коротецкой А.И. Когито-Центр, 2018. Глава 3 «Работа меланхолии или перерабатывающая функция идентификации или роль мазохизма в разрешении меланхолического приступа».

#БенноРозенберг #идентификация #интроекция

На будущей неделе со студентами одной из программ Института Психологии и Психоанализа на Чистых прудах будем говорить об идентификации и пытаться понять, чем она отличается от интроекции, инкорпорации в мышлении Фройда.

Чем нарциссический выбор объекта обосновывает неотделяемость от объекта? Инвестировать нарциссически объект означает инвестировать себя самого посредством объекта, или же, если можно так выразиться, инвестировать себя самого в зеркале объекта. Если все происходит таким образом, то дезинвестировать объект означает дезинвестировать самого себя: признать потерю объекта означает признание потери самого себя. Меланхолик ощущает потерю объекта как потерю себя, как нарциссическое дезинвестирование себя.

Бенно Розенберг. Мазохизм смерти и мазохизм жизни / пер. с фр. Коротецкой А.И. Когито-Центр, 2018. Глава 3 «Работа меланхолии или перерабатывающая функция идентификации или роль мазохизма в разрешении меланхолического приступа».

#БенноРозенберг #меланхолия #депрессия

Поднимаем ли мы оплату за сеанс, в каких случаях и от чего это зависит?

Как говорит П. Израэль, увеличение оплаты не может зависеть от внешних условий (потеря работы, дефолт, инфляция). Как верно заметила И. Иглицкая, инфляция касается не только аналитика, но и пациента. Они оба живут в одной и той же стране.

Оплата не поднимается из-за того, что аналитик желает себе купить новую машину или оборудовать кабинет. Оплата (которая повышается не всем пациентам, и не несколько раз на протяжении терапии), может меняться только с учетом трансферных и контртрансферентных процессов. и лишь если пациенты были предупреждены уже на первичных интервью о том, что оплата, возможно, изменится.

Л.И.Фусу

Из комментариев д-ра Ж.-К. Эльбеза к представленному клиническому случаю в рамках цикла семинаров в Клубе французского психоанализа. Огромная благодарность Фусу Ларисе Ивановне, Коротецкой Аурелии Ивановне и всей команде за организацию мероприятия, перевод, это колоссальный труд. 
 
Когда мы слышим в дискурсе пациента «это не связано с …», это должно наводить нас на мысли о денегации/отнекивании, о чем писал еще Фройд (в работе, которую перевели на русский как «Отрицание», 1925). 
 
Если пациент говорит, что появился, к примеру, такой-то симптом в такой-то период, мы вправе подумать, что именно произошло в тот период времени. Говорит ли вообще пациент об этом подробнее? 
 
Часто мы в клинике встречаем суперпозицию, когда один аспект накладывается на другой, когда соматический аспект накладывается на психический. И тогда часто люди думают, к примеру, если есть некоторые заболевания органов репродуктивной системы, то это связано с сексуальностью. Но надо задаваться вопросом, эти сложности, связанные с сексуальной жизнью, это причина или следствие? Конечно, если есть какое-то заболевание, это может отражаться на сексуальности. Важно не путать причину и следствие. 
 
В клинике может встречаться «хиазм», перекресток классического невротического функционирования и пограничного  (прочного, устойчивого и хрупкого). Это то, что описал А. Грин (««хиазм» - наличие пересекающихся областей там, где a priori можно было бы предполагать их параллелизм» - цитата из статьи А. Грина «Истерия и пограничные состояния. Хиазм», см. так наз. «синий учебник»). Невротический аспект при этом может находиться на службе невроза характера и наоборот. 
 
Хроническая усталость, аффективная бедность, в т.ч. невозможность аффективно, либидинально инвестировать кого-либо/что-либо, могут покрывать все, что могло бы состоять из элементов разнообразных чувств и переживаний. Это может быть следствием того, что человек не в состоянии проживать. 
 
Рационализация – это способ, попытка объяснить хоть как-то то, что с человеком происходит. 
 
Когда говорят об усталости, важно также поднимать вопрос о депрессивном аспекте. Может существовать прямая связь между хронической усталостью и депрессией. 
 
Нет готового ответа, что делать, когда пациент плачет. Это зависит от пациента, от аналитика, от истории, которая успела развернуться между двумя, от того, что происходит сейчас. Да, несомненно, слезы адресованы кому-то. Мы не утешаем пациента. Очень важно исследовать то, как мы сами переживаем, принимаем эти слезы, как благодаря этим слезам нам удалось больше/лучше понять пациента.
 
В психосоматической клинике важно обращать внимание на загадку функционирования, в котором присутствует своего рода разрыв, раскол между тем, что чувствуем мы, и тем, что чувствует пациент. Некоторые из нас могут чувствовать то, что у пациента находится в негативе. К примеру, пациент производит впечатление очень живого, но аналитик при этом чувствует усталость, тяжесть, скуку. Мы должны дать себе возможность и время, чтобы этот негатив услышать, принять и проработать. 
 
Что важно при работе в психосоматике: мы должны обращать внимание на моменты дезорганизации, которые присутствуют у пациентов, особенно на те, которые могут проявляться на сеансе. Это моменты присутствия-отсутствия, инвестирования-дезинвестирования. Нам следует обращать внимание и слышать не только то, что присутствует, но и то, чего нет. К этому призывали Фройд, Марти, Грин. Постоянная, глобальная дезинвестиция (то, чего нет, а должно быть) должна нас волновать. 

#ЖанКлодЭльбез

О трудностях перевода
 
В чьём переводе читать эпопею М. Пруста «В поисках утраченного времени»
- Франковского, Любимова или Баевской, - учитывая, что ни один из них не является полностью завершённым? Кто-то из мастеров переводит максимально точно, строго и буквально, сохраняя сложную архитектуру прустовской мысли. Другой стремится передать смысл и дух, не боясь отдаться собственному творческому порыву. Какой же текст выбрать: поэтичный и плавный, более точный или подчеркнуто строгий? Некоторые и вовсе предпочитают оригинал на французском, уберегая себя от неизбежных переводческих компромиссов.
 
Сейчас многие бросились читать «Одиссею» Гомера. Какое издание выбрать? Канонический перевод Жуковского? Но ведь он не знал древнегреческого языка... Тогда, возможно, версию Вересаева? Но он сделал текст менее архаичным, то есть более понятным нам, его почти современникам. Однако в процессе такого осовременивания текста наверняка что-то было безвозвратно утрачено... И это лишь малая часть споров, разворачивающихся вокруг блестящих переводов, достойных - или почти достойных - оригинала.
 
Сопоставимые сложности возникают при работе с психоаналитическими текстами. Возьмём, к примеру, труды З. Фройда. Существуют старые переводы начала XX века. Они написаны красивым языком, но грешат неточностями - как из-за отсутствия в те годы единой психоаналитической терминологии (впрочем, расхождения в этих вопросах есть и сейчас), так и из-за разности подходов. Кто-то из авторов стремился к буквальной точности фройдовской мысли, а кто-то предпочитал излагать текст понятно, легко и изящно (вспомнить те же издания Вульфа и Когана). Есть переводы, адаптированные под широкую публику, среди них - тексты, прямо скажем, низкого качества. Но существуют и прекрасные современные издания. А. Боковикова заслуженно считают одним из самых авторитетных переводчиков Фройда в наши дни. Его работы точны, снабжены комментариями. Ижевский издательский дом ERGO также проделывает колоссальную работу, выпуская «Критически-историческое исследовательское издание» трудов Фройда. Все переводы делаются ERGO заново с немецких оригиналов. Благодаря этому издательству читателям открываются совершенно уникальные тексты, которые до сих пор никогда не публиковались на русском языке. 
 
Не меньшим вызовом для переводчиков стали труды преемников Фройда — Винникотта, Биона, Грина и многих других, ставших выдающимися аналитиками. Специфика их текстов требует от переводчика не просто точности, а колоссальных знаний и глубокого понимания теории психоанализа, его специфического языка, уникального понятийного аппарата, а также особенностей мышления конкретного автора. Как адекватно передать на русском языке обманчиво простые, но концептуально богатые термины Винникотта вроде «достаточно хорошая мать» или «переходный объект»? (Я принялась переводить статью Винникотта «Коммуникация и не-коммуникация», которая начинается со слов: «… в процессе подготовки этого доклада для иностранного общества — я неожиданно для самого себя пришел к тому, чтобы застолбить свое право не вступать в коммуникацию. Это был протест, шедший из самой глубины моего существа против пугающей фантазии о том, что меня могут бесконечно использовать». И дальше – сложности, парадоксы. Смысл играет в прятки? Автор предупреждал). Еще сложнее перевести герметичный, абстрактный и почти математический язык Биона. А интеллектуальные тексты Грина? Переводческий труд и вовсе рискует превратиться в штурм цитадели. Перевод этих авторов — всегда попытка освоения оригинального, самобытного мышления Другого. На мой взгляд, здесь нельзя позволить себе сильный уклон в собственную творческую самореализацию, как это допустимо порой при работе с художественной литературой. Но, к счастью, среди нас есть люди, которые — подобно Н.В. Любимову, посвятившему десятилетия жизни монументальному труду М. Пруста, — совершают сопоставимый по масштабу и сложности подвиг. И есть также те, кто кропотливо пытается донести до нас смысл и сокровенное знание из отдельных статей, книг, сборников. Восхищаюсь и теми, и другими. 

…важным вкладом Винникотта в онтологический психоанализ является его концепция состояния бытия, лежащего в основе нашей самости:

«Некоммуницирующее ядро самости игнорирует принцип реальности [не реагирует на что-либо внешнее относительно самости] и всегда безмолвно. Здесь коммуникация не является невербальной; она, подобно музыке сфер, абсолютно личная. Это связано с тем, что мы живые. И в норме именно так естественным образом возникает общение» (Winnicott, 1965a [1963a], р. 192).

Это состояние бытия, лежащее в ядре самости, и представляет собой непостижимую (совершенно непознаваемую) тайну, которая является источником как оживленного общения, так и абсолютного безмолвия. Безмолвие в самом ядре самости невербально по своей природе, но то, что делает состояние внутреннего бытия непостижимым, - это тот факт, что это безмолвие также «не является невербальным». Безмолвие, которое не является ни вербальным, ни невербальным, находится за пределами человеческого понимания. «Безмолвие, как и музыка сфер, абсолютно личное». Метафора музыки сфер исходит из концепции Пифагора, сформулированной в V в. до н.э., о музыке, производимой движением небесных тел, музыке совершенной гармонии, которая не может быть услышана человеком. Невозможно лучше описать непостижимую тайну, которую каждый из нас хранит в глубине своего существа, - «абсолютно личную тайну бытия жизни».

Огден Томас Г. Возвращая пациента к жизни: Новое психоаналитическое видение / Пер. с англ. - М.: Когито-Центр, 2026. - 175 с. (Библиотека психоанализа). Перевод с англ. Д.С. Митряшкиной, науч. ред. Н.В. Митряшкиной.

Во второй главе своей книги Томас Огден читает и пытается понять рассуждения Дональда Винникотта, изложенные в статье «Communicating and Not Communicating Leading to a Study of Certain Opposites» (1963). Огден считает ее одной из самых важных, смелых и одновременно самых сложных работ Винникотта. Последний ставит перед собой задачу описать состояния бытия, лежащее в самой основе нашей жизни.

PDF-версия оригинальной статьи Винникотта на английском языке здесь.

#Винникотт #Огден

Всех с 1 сентября!

Все мы с вами были детьми, все мы ходили в школу. Кто-то ждал этот день с нетерпением, и радовался встрече с друзьями, любимыми учителями.
Кого-то приближение этого дня наполняло тревогой. Предстоящая встреча с одноклассниками, учителями могла пугать, а не радовать. У всех у нас разный опыт.
 
И, чтобы в этом опыте было побольше счастья и радости мы с вами, взрослые люди, стараемся быть ближе к своим детям, стараемся их слушать и слышать, а не кричать, не «вещать с трибуны». Стараемся принимать огорчения, сомнения и страхи ребенка, а не использовать его как контейнер для собственной тревоги. Стараемся помнить, что ребенок, школьник – это прежде всего человек, и каким бы он ни был родным и самым близким -  это Другой человек, у которого могут быть другие, не такие как у нас, таланты, способности, взгляды, ценности. А главное – он еще школьник, и ему рядом нужен взрослый, кто поддерживает, а не ребенок в одеждах взрослого. 

Всем нам радостного первого сентября! Всем нам сил, терпения и любви!

Любить – значит не только найти объект и инвестировать его. Хотя это суть любви

А любить — это способность впустить другого в самые ранние телесно-эффективные слои собственного существования, позволить ему стать частью собственной нарциссической и символической организации, выдерживать его отдельность, не превращая любовь в захват, переживать и выдерживать его отсутствие, не разрушая внутренний объект, и – если объект утрачен – изменить форму инвестиций так, чтобы память о нём не сделала невозможной всё будущую любовную жизнь

На фотографии: Анни Анзьё, Дидье Анзьё, Мишель де М’Юзан, Кристиан Давид, Андре Грин и Пьер Марти.
 
Какой прекрасный и, должно быть, редкий кадр! Каждый из них стал легендой и внес фундаментальный вклад в развитие психоанализа. Фотография претендует на звание одной из «самых умных фотографий в истории психоанализа», ведь концентрация настолько глубоко мыслящих людей на ней такова, что аж дух захватывает. 
 
Отдельно хочется написать про Анни Анзьё. Это выдающийся французский психоаналитик, клинический теоретик. Внесла большой вклад в понимание раннего детского развития, детской речи и психотерапии через игру.
 
#ДидьеАнзье #МишельДеМюзан #КристианДавид #АндреГрин #ПьерМарти

И не припомню, когда, после просмотра фильма, я бы была погружена в столь глубокую грусть. Конечно же, речь про «Одиссею» Ноллана. В какой то степени, все его фильмы оставляют после себя именно грусть и императивную необходимость мыслить, чтобы понять возможные истоки появившихся эмоций. Ноллана обвиняют в искажении образа Одиссея, а он просто показывает нам другие его стороны. Его интересует уже не победа, не хитрость Одиссея и даже не само возвращение домой. Его интересует человек, который пережил войну и уже никогда не сможет из нее выйти. В его прочтении Одиссей не столько триумфатор, сколько человек, несущий в себе Трою до конца жизни. Война заканчивается, но внутри психики она продолжается. И знаете, что меня поражает? Это ведь действительно есть у Гомера. Мы привыкли говорить об «Илиаде» как о героическом эпосе. Но если всмотреться внимательнее, в ней почти нет торжества войны. Есть смерть юношей, есть бесконечный плач матерей и жен, есть старик Приам, целующий руки убийцы своего сына, есть Ахилл, который понимает, что победил и одновременно всё потерял. «Одиссея» начинается уже после победы. И оказывается, что победителей нет. Один возвращается домой десять лет. Другой погибает сразу после возвращения. Третий убит собственной женой. Кто-то сходит с ума. Кто-то навсегда остается странником. В этом смысле Гомер действительно пишет не столько о славе войны, сколько о цене победы.
Возможно, Ноллан просто сделал этот скрытый пласт явным.
Война в таком прочтении оказывается не противоположностью дому. Она уничтожает саму возможность дома. Одиссей плывет не к Итаке как к географическому месту. Он плывет к возможности снова стать человеком. И чем ближе он подходит к берегу, тем яснее становится, что прежнего человека уже нет. Это очень психоаналитическая мысль. Иногда возвращение невозможно не потому, что дома больше нет, а потому, что больше нет того субъекта, который однажды из него ушел. Наверное, поэтому после такого фильма остается не возбуждение, а печаль. Не потому, что история заканчивается трагически. А потому, что понимаешь: некоторые победы являются лишь другим именем необратимой утраты.

Если бы я спросил: «Что вас пугает?» или «Расскажите мне подробнее», я думаю, пациентка, скорее всего, почувствовала бы, что я отступаю под интенсивностью ее чувств, предлагая ей заняться вторичным мыслительным процессом, направленным на поиск причин и объяснений, вместо того чтобы прочувствовать, как пациентка представляется мне.

Томас Огден. Возвращая пациента к жизни: Новое психоаналитическое видение. Пер. с англ. Д.В. Митряшкиной, науч.ред. Н.В. Митряшкина. Когито-Центр, 2026.

#Огден

По моему опыту, несомненным фактом, влияющим на аналитический процесс, является то, что пациент и/или аналитик возлагают исключительную ответственность за текущие эмоциональные проблемы пациента на его родителей. Хотя и пациенту, и мне может казаться, что родители жестоко пренебрегали им, унижали его, подвергали сексуальному или физическому насилию, я понял, что не должен подталкивать пациента к «обвинению родителей» или присоединяться к нему в этих обвинениях. Участвуя в этом чрезмерном упрощении, я невольно лишаю пациента возможности воспринимать свою жизнь более цельно и, возможно, более гуманно, что может привести к пониманию им рационального и иррационального чувства ответственности за проблемы, с которыми он столкнулся в детстве. Болезненное и мучительное чувство вины, которое испытывает пациент из-за разрушительных последствий того, что произошло в его детстве, может скрываться за его твердой уверенностью (и моей тоже) в том, что он был пассивной жертвой родительского пренебрежения или жестокого обращения.

Обвиняющий подход со стороны аналитика может настолько обесценить переживание пациента или его неспособность пережить (Winnicott, 1974, 1989 [1971]) то, что произошло, что подлинная интеграция детского опыта во всей его сложности станет еще более трудной задачей. В этой связи мне вспоминается случай с пациентом, с которым я работал много лет назад. В детстве его жестоко избивал отец. В этом я не сомневался. Но только после того, как была проделана большая аналитическая работа, пациент смог поделиться со мной секретом, который казался ему невообразимо постыдным, - тем, что он неоднократно сам провоцировал своего отца на гнев до такой степени, что тот избивал его. Только после того, как пациент смог доверить мне и себе это воспоминание (возможно, это была фантазия, но в анализе это не имеет значения), он смог прийти к пониманию, что провоцирование своего отца, если он действительно это делал, могло быть лишь бессознательной попыткой с его стороны создать иллюзию, что он в какой-то степени контролирует ужасающий гнев и жестокость своего отца. В ответ на то, что пациент поделился со мной своей тайной, я сказал: «Если вы спровоцировали своего отца так, как говорите, то, без сомнения, это было лучшее, что вы могли сделать в сложившихся обстоятельствах. Я считаю, что в тех обстоятельствах вам спасло жизнь то, что вы хоть немного контролировали ситуацию». Если бы я с самого начала анализа осуждал пациента, обвиняя его в том, что он не слушается родителей, думаю, ему было бы гораздо сложнее получить доступ к своему бессознательному (или еще не пережитому) «невыразимо постыдному» воспоминанию/фантазии.

Я также обнаружил, что переход от объяснения к описанию облегчает аналитический процесс, освобождая как пациента, так и меня от необходимости понимать. «Простое» описание, в отличие от «выявления причин» происходящего, отражает моё чувство смирения перед лицом всего, что «по-человечески понятно или непостижимо для человека» (Jarrell, 1955 [1953], p. 62) в жизни моих пациентов и в процессе анализа.

Томас Огден. Возвращая пациента к жизни: Новое психоаналитическое видение. Пер. с англ. Д.В. Митряшкиной, науч.ред. Н.В. Митряшкина. Когито-Центр, 2026.

#Огден

Жан Бержере в интервью Дени Рибасу

(обсуждается техника работы с пограничными пациентами):

«Не следует … подавлять пациента теоретическими построениями нашего могучего мозга, особенно если мы правы.
Неверная интерпретация — "пф-ф-ф", она проходит мимо. Но верная интерпретация может ужасно усилить систему защиты, если она дана не в нужный момент и не в подходящей форме, то есть если она не интегрируется либидинальным движением и, прежде всего, нарциссизмом пациента».