По моему опыту, несомненным фактом, влияющим на аналитический процесс, является то, что пациент и/или аналитик возлагают исключительную ответственность за текущие эмоциональные проблемы пациента на его родителей. Хотя и пациенту, и мне может казаться, что родители жестоко пренебрегали им, унижали его, подвергали сексуальному или физическому насилию, я понял, что не должен подталкивать пациента к «обвинению родителей» или присоединяться к нему в этих обвинениях. Участвуя в этом чрезмерном упрощении, я невольно лишаю пациента возможности воспринимать свою жизнь более цельно и, возможно, более гуманно, что может привести к пониманию им рационального и иррационального чувства ответственности за проблемы, с которыми он столкнулся в детстве. Болезненное и мучительное чувство вины, которое испытывает пациент из-за разрушительных последствий того, что произошло в его детстве, может скрываться за его твердой уверенностью (и моей тоже) в том, что он был пассивной жертвой родительского пренебрежения или жестокого обращения.

Обвиняющий подход со стороны аналитика может настолько обесценить переживание пациента или его неспособность пережить (Winnicott, 1974, 1989 [1971]) то, что произошло, что подлинная интеграция детского опыта во всей его сложности станет еще более трудной задачей. В этой связи мне вспоминается случай с пациентом, с которым я работал много лет назад. В детстве его жестоко избивал отец. В этом я не сомневался. Но только после того, как была проделана большая аналитическая работа, пациент смог поделиться со мной секретом, который казался ему невообразимо постыдным, - тем, что он неоднократно сам провоцировал своего отца на гнев до такой степени, что тот избивал его. Только после того, как пациент смог доверить мне и себе это воспоминание (возможно, это была фантазия, но в анализе это не имеет значения), он смог прийти к пониманию, что провоцирование своего отца, если он действительно это делал, могло быть лишь бессознательной попыткой с его стороны создать иллюзию, что он в какой-то степени контролирует ужасающий гнев и жестокость своего отца. В ответ на то, что пациент поделился со мной своей тайной, я сказал: «Если вы спровоцировали своего отца так, как говорите, то, без сомнения, это было лучшее, что вы могли сделать в сложившихся обстоятельствах. Я считаю, что в тех обстоятельствах вам спасло жизнь то, что вы хоть немного контролировали ситуацию». Если бы я с самого начала анализа осуждал пациента, обвиняя его в том, что он не слушается родителей, думаю, ему было бы гораздо сложнее получить доступ к своему бессознательному (или еще не пережитому) «невыразимо постыдному» воспоминанию/фантазии.

Я также обнаружил, что переход от объяснения к описанию облегчает аналитический процесс, освобождая как пациента, так и меня от необходимости понимать. «Простое» описание, в отличие от «выявления причин» происходящего, отражает моё чувство смирения перед лицом всего, что «по-человечески понятно или непостижимо для человека» (Jarrell, 1955 [1953], p. 62) в жизни моих пациентов и в процессе анализа.

Томас Огден. Возвращая пациента к жизни: Новое психоаналитическое видение. Пер. с англ. Д.В. Митряшкиной, науч.ред. Н.В. Митряшкина. Когито-Центр, 2026.

#Огден